Рекрутъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 41

Листок я тут же, при нём, убрал в ладанку, им же подаренную, ко всему остальному, что там прятал.

— Помнишь, о чём просил тебя? — спросил он.

— Помню, — сказал я. — Не понадобится.

— Хорошо, что помнишь, — сказал он.

И улыбнулся, светло и спокойно. Никакого страха в нём не было, пожалуй, у единственного в роте, или даже в полку. Блаженный, что с него взять, но от этого тихого спокойствия становилось не по себе.

А уже в полной темноте прискакал вестовой, и всех ротных потребовали к полковнику.

Капитан Далевский вернулся через час, и новость пробежала по роте быстрее любых вестовых. Утром, ещё до рассвета, выступление. Снимаемся и топаем дальше, на Алленбург, походными колоннами, через лес. Обозы в середину, полкам по своим дорогам, резерв, то есть, мы, своим чередом. Патроны велено раздать по полному комплекту, кремни осмотреть, и знающие люди сказали, что баталии, видно, не будет, но командование на всякий случай страхуется.

Весь лагерь тотчас же загудел, как улей, несмотря на позднее время и уже сыгранный отбой. Одни радовались, что баталии не будет, что немец струхнул, отошёл, другие плевались, мол, столько шагали, голодали, страдали, и в итоге маршировать снова, искать пруссака в поле. Общий консенсус гласил — Левальд струсил и отошёл к Кёнигсбергу.

А вот меня словно ведром холодной воды окатило.

Вот оно. Пасьянс сошёлся, всё как по учебнику. Армия, снявшаяся с лагеря, обозы, заходящие в лес, внезапное для обеих армий столкновение. Сразу стало легче, это значило, что история пока никуда не свернула с проторенной колеи и нас ждёт виктория. И в то же время, меня скрутила тошнота, потому что я знал, какую цену заплатит дивизия Лопухина, которая первой встретится с пруссаками. Дивизия, которая пойдёт через лес южнее.

Спать я не мог, сон попросту не шёл. Лежал без сна, глядя на густую россыпь звёзд и пролетающие августовские метеоры, слушал, как лагерь обустраивается на ночь. Кто-то уже храпел во всю ивановскую, перекликались часовые, всхрапывали кони, оглушительно трещали кузнечики.

Не утерпел, поднялся. Нужно было пройтись, выпустить пар. Ноги сами понесли меня к опушке леса. Где-то там, за ним, уже пришли в движение пруссаки, Левальд выводил армию на исходные позиции. Ночью, чтобы атаковать на рассвете.

У линии постов меня окликнул часовой, я назвался, остановился у рогаток, глядя на тёмную громаду леса. За моей спиной горели сотни костров, впереди была только темнота.

— Тихо там всё, — зевая, произнёс часовой. — Дрыхнут, сволочи.

Не дрыхнет. Это наши дрыхнут, а эти — топают к лесу. Хотят атаковать лагерь, на рассвете, пока мы дезорганизованы и разобщены, Левальд хотел использовать единственный шанс, при котором он мог победить нашу армию, превосходящую его числом.

И тут меня взяло за глотку самое натуральное искушение. До леса рукой подать, полчаса шатаний по темноте, и я своими глазами увижу эту самую армию Левальда. Буду знать наверняка, где пруссак, доложу командирам…

Я стоял у рогаток и давил это искушение, как змею давят сапогом, медленно и упорно.

Во-первых, выход за линию постов ночью, в сторону неприятеля, тайком от всех, это не разведка, это называется дезертирство, и поймает меня не пруссак, а свои же, и будут правы. Никакой Далевский не отмажет, повесят на рассвете в назидание остальным. Во-вторых, если поймают пруссаки, будет ещё хуже, стану «языком», и из меня вытянут всё, что можно, так, что порка шпицрутенами покажется маминой лаской. До женевских и прочих конвенций тут ещё как до Китая пешком, и с пленными не церемонятся, если только это не офицеры.

В-третьих, и это самое главное, даже если я добегу, срисую пруссаков и вернусь обратно без происшествий, мне попросту не поверят. Это чувствовалось нутром, я уже достаточно хорошо знал наших командиров. Кто-то, может, и поверит, из нижних чинов или офицеров роты, но на этом всё и кончится. А даже если и поверят, разбудят армию, построят полки, встретят пруссака во всеоружии… Может, оно и лучше выйдет, а если нет? Что, если тогда вместо тяжёлой победы будет лёгкое поражение? Сейчас всё идёт, как шло, и если в той реальности всё кончилось викторией, то и здесь должно, так что вмешиваться попросту глупо.

Так что придётся просто нести это знание, как опасный груз, до того момента, пока всё не кончится. А кончится уже скоро.

Я вернулся к артельному костру, подкинул туда пару щепочек, посидел, глядя на пламя. Затем ещё раз перепроверил, наверное, в сотый раз, фузею и тесак. Кремень на месте, новенький, тесак заточен так, что бриться можно. От этой спокойной работы становилось немного легче, она давала мне иллюзию контроля над ситуацией, я делал то, что в пределах моей власти, а всё остальное — в руках совсем других людей, и это у них должна болеть голова, а не у меня, но я готов был поспорить хоть на тысячу рублей, что генералы наши спокойно спали в своих шатрах.

Так и просидел до самого рассвета, пока небо над Прегелем не начало светлеть. Там уже и начали подъём, без барабана, тихонько, по цепочке, расталкивая друг дружку. Лагерь снимался в сером предрассветном сумраке, в белесом густом тумане, от которого становилось зябко.

Валили палатки, выдёргивали колья, укладывали всё в обозы, запрягали лошадей, одним словом, шла привычная работа марширующей армии. Только всё это делали тихо, словно боялись спугнуть кого-то. И быстро. Даже каша довариться не успела, и нам пришлось жрать её полусырой, по три ложки на брата, а остальное добирать сухарями. Вскоре обозы потянулись к дороге, оглушительно скрипя колёсами.

Начало светать, небо порозовело, в кустах запели первые утренние пташки. Лес стоял по пояс в тумане, как армия в белых мундирах, и не шевелился. Всё было тихо и мирно, только обозные подгоняли лошадей, да унтеры негромко строили нас колоннами. Обычное маршевое утро, ничего особенного, разве что подняли раньше обычного.

И я, стоя с ранцем за спиной в ротной колонне, вдруг подумал, что всё-таки ошибся. Всё обошлось, и не будет никакой битвы при Гросс-Егерсдорфе, будет какая-то другая, с неизвестным для меня результатом, и вообще мне всё почудилось, привиделось, перепутал я и год, и место, и сегодня нас ждёт очередной длинный марш, в конце которого Сенька опять будет хохмить про немецкие сосиски.

За лесом хлопнуло.

Щёлкнуло, как пастуший кнут, издалека, и я подумал даже, что мне просто показалось, как вдруг хлопнуло ещё раз. И ещё, и ещё, а потом загремело часто, вразнобой, как сыплющийся горох. Мы все переглянулись, пытаясь понять, что случилось.

А потом ударил залп, и перепуганные птицы поднялись из леса единой волной.

Ударили слитно, тяжело, целым батальоном, не меньше, и не успело эхо докатиться до нас, как прогремел второй залп, за ним третий, и грохотать стало уже без перерыва, и в эту канонаду вклинился гром первой пушки.

Гул нарастал с каждой секундой, расползался вдоль всего леса, и скоро отдельных залпов уже нельзя было различить, грохот стоял сплошной, в котором мерно бахали пушки, и, кажется, рокотали барабаны, не наши, чужие. Мимо колонны, в тыл, вдруг на рысях проскакал вестовой, без шляпы, всклокоченный и перепуганный, и сотни голов проводили его взглядом, как по команде.

— Ну вот и началось, братцы, — тихо сказал Иваныч, глядя на лес. — Повоюем, стало быть.

Битва никуда не делась, и мне ничего не почудилось. Началась она аккурат вовремя, ни минутой позже, но не здесь, а с другой стороны леса. Там, в версте отсюда, за густой чащей, сражалась и умирала дивизия Лопухина, а мы могли только стоять и слушать.

Битва началась. Но пока без нас.

Глава 22

За лесом грохотала сплошная канонада, изредка до нас долетали истошные крики и вопли, заставляя вздрагивать даже самых крепких. А мы продолжали стоять в строю, растерянно переглядываясь.

— Как же так-то, братцы, это ж… На подмогу же надобно! — выдохнул один из молодых.

— Стой и приказа жди, — рыкнул Климов.