Рекрутъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 22

Новость о нашей стычке облетела полк мгновенно, обрастая небылицами. К отбою уже выходило, что мы перебили едва ли не сотню разбойников, и не просто разбойников, а прусских разведчиков, Трифон открутил кому-то башку голыми руками, а я заставил всех драться строго по артикулу. Я устало отмахивался от расспросов, отшучивался, но на душе было погано. Геройство геройством, а перед глазами так и стояло бородатое лицо того доходяги в сером армяке.

А потом нашим подвигом заинтересовались офицеры.

Первым прискакал Далевский, наш ротный. Спешился, оглядел поле боя, вернее, его остатки, выслушал доклад Григория, требуя рассказ во всех подробностях. На его лице даже промелькнуло что-то вроде сдержанного одобрения, смелость он уважал.

Мы построились перед ним в одну шеренгу, и он прошёлся, заглядывая в наши лица.

— Ну, орлы, — хмыкнул он.

Эта скупая похвала для него, пожалуй, была верхом восхищения.

Следом подъехали ещё двое.

Премьер-майор Рамзай, командир нашего батальона, мой давний недруг, при виде которого у меня сами собой заиграли желваки, и подпоручик Клеркер, один из субалтерн-офицеров нашей роты, чудаковатый малый, про которого болтали, что он спит и видит, как бы уволиться из армии и заняться наукой. С Клеркером мы почти не пересекались, но он был мне любопытен, как один из немногих офицеров, которых нельзя было назвать деревянными по пояс.

Далевский ввёл обоих в курс дела, пересказал доклад Григория почти дословно, без утайки. Клеркер поглядывал на нас с интересом, а вот премьер-майор — с обычным своим презрительно-надменным выражением, будто ему под носом мазнули дерьмом.

— Похвальная отвага! — воскликнул Клеркер, когда ротный закончил. — Право, господа, этих людей следует поощрить, хотя бы лишней чаркой водки.

Я невольно почувствовал симпатию к этому всклокоченному поджарому немцу, похожему на гончую собаку. Могут же по-человечески некоторые, и этот вот сообразил, что за такое не грех и наградить.

Но командир батальона был, разумеется, иного мнения.

— Поощрить? За что? — фыркнул он. — За нарушение установленного порядка квартирьерской службы?

— Что же они нарушили, господин премьер-майор? — удивился Клеркер. — Они же защищались.

— Им была поставлена задача, — сухим недовольным тоном отчеканил майор. — Подыскать место для ночлега и доложить. При обнаружении противника квартирьеры обязаны вернуться к полку и доложить командирам, а не ввязываться в бой с превосходящими силами. Вместо того, чтобы доложить непосредственному начальнику, они ввязались в бой, рискуя без нужды, истратили боезапас и поставили под угрозу выполнение поставленной задачи. Более того, они демаскировали себя выстрелами, и будь это территория противника, вместо казаков прискакали бы прусские кирасиры, а полку пришлось бы вставать на ночлег в чистом поле. Это не геройство, это глупость.

Я слушал и закипал, стараясь не смотреть на Рамзая, чтобы не схлопотать ещё шпицрутенов за непочтительный взгляд на командира. Формально этот урод был прав, мы обязаны были вернуться. Но и Григорий верно сказал тогда, пока мы бы бегали туда-сюда, тати успели бы сняться и отойти, а то и ударить в спину, да и место для ночлега мы бы так и не нашли. Не удивлюсь, если бы в этом случае Рамзай предъявил нам, дескать, какого лешего вы не разобрались сами с этими разбойниками.

А ещё меня не покидало странное чувство, что Матвей Лукич Рамзай вынес такое решение исключительно потому, что среди сегодняшних героев был я.

— Помилуйте, господин премьер-майор, — мягко произнёс Клеркер. — Обошлось ведь. Они и место для полка отстояли, и противника истребили.

— Им просто повезло в этот раз. А военная служба на везении не строится, подпоручик, — отрезал комбат. — Нынче они самовольно в бой полезли, завтра самовольно позицию оставят, рассудив по-своему. Нет уж. Дисциплина в вашей роте хромает, господа офицеры. Никакой им награды. Скажите спасибо, что и наказания нет.

Далевский поморщился, вдохнул сквозь зубы, пытаясь успокоиться. С майором он был несогласен кардинально, но спорить с командиром, да ещё таким, как Рамзай, себе дороже. А при нижних чинах — тем более.

— Ну, что ж… За самовольное вступление в бой и пренебрежение квартирьерской службой объявляю устный выговор, — сказал Далевский, и я почувствовал, как ненависть к Рамзаю невольно перекидывается на всё офицерское сословие. — За доблесть и отвагу в сражении с превосходящими силами противника объявляю устную благодарность. То на то и выходит. Разойтись.

На том всё и кончилось. Никакой награды, никакой лишней чарки. Спасибо его высокоблагородию премьер-майору Рамзаю. Да и чёрт с ним.

Клеркер, однако, подошёл ко мне сам, чуть позже, уже перед самым отбоем.

— Гусев, да? Наслышан о тебе, — сказал подпоручик, протягивая мне круг колбасы. — Нате хоть, поешьте, герои. Несправедливо с вами поступили, понимаю… Но такая вот служба у нас.

— Спасибо, господин подпоручик, — удивлённо ответил я.

— Ротой командовал, сказывают? Занятный ты человек, Гусев, головастый, — улыбнулся субалтерн. — Поболтать бы с тобой на досуге, думаю, много ты интересного рассказать можешь.

И ушёл, даже не дождавшись моего ответа, а я остался стоять посреди поляны с колбасой в руках.

Глава 12

Ещё через несколько дней пути колонна добралась до цели — маленького лифляндского городка с черепичными крышами, островерхой кирхой, мощёными улочками и остзейскими немцами, которые косились на русских солдат и, тем более, казаков, с нескрываемой опаской. Но после долгого марша этот городок показался мне едва ли не раем земным. Что ещё надо? Крыша над головой, тёплые камины, относительный покой. Простому солдату больше и не требуется.

Троицкий пехотный полк вошёл в город под звуки оркестра и барабанный бой, и местные жители высыпали поглазеть на солдат, несмотря на мелкий холодный дождик. Мы чеканили шаг по брусчатке и хищно улыбались, перехватывая заинтересованные взгляды местных девиц. Прямо как в песне, от улыбок девичьих вся улица светла, но я замечал порой и другие взгляды, неприязненные и опасливые.

Разместили нас по домам, потеснив местных жителей. Нашей артели достался угол в доме угрюмого немца-сапожника, который глядел на нас, как Ленин на буржуазию, но перечить не смел. Только предусмотрительно попрятал всё ценное под замок.

Зимовать будем здесь, в прибалтийской сырости и слякоти. Хотя это, пожалуй, будет лучше, чем сибирские морозы, если учитывать, что одеты мы все по европейскому образцу, совсем не для русского климата.

Самой большой проблемой на зимних квартирах стало безделье. Нет, мы всё так же ходили в караулы, занимались муштрой и различными подработками, но стало этого в разы меньше, и если сначала это казалось долгожданным заслуженным отдыхом, то потом начало превращаться в скуку, от которой хоть на стену лезь.

А если солдат бездельничает, в голову солдату начинает лезть всяческая дрянь.

Вспыхивали конфликты, из-за таких мелочей, над которыми раньше просто посмеялись бы, участились случаи пьянства, воровства, нарушений распорядка и субординации. Долгое пребывание на одном месте разлагало дисциплину, точно кислота. Город плохо влиял на всех.

К счастью, я лишь простой солдат, а не обер-офицер, чтобы у меня болела голова из-за дисциплины в полку. Авторитета моего, заработанного на марше и в полковом лагере, хватало, чтобы разруливать конфликты без потерь, службу свою я нёс исправно.

Единственное, что вызывало у меня тревогу, так это цены в городе, которые с нашим прибытием взлетели куда-то в небеса. Кормились мы по-прежнему вскладчину, артелью, покупали продукты сами, и местные торговцы норовили ободрать нас, как липку, всякий раз, когда видели зелёные кафтаны и шляпы с белой тесьмой.

Чтобы не оскотиниться от безделья и не спустить все сбережения на лук и мёрзлую репу, я снова взялся за старое, за ремесло.

В городе, в тёплой комнате, при свете свечей, чинить оружие и точить ножи оказалось куда удобнее и сподручнее, чем в полковом лагере, так что я обслужил фузеи половине батальона, переточил уйму тесаков и ножей, починил пару замков и даже подновил инструмент нашему хозяину-сапожнику, за что он бесплатно подлатал мои ботинки, изрядно пострадавшие после марша. Слух о рукастом солдате разошёлся и среди местных, так что работы мне хватало, но платили остзейские немцы неохотно, скупо. Прижимистый здесь народ.