Рекрутъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 11

Весь лагерь в одночасье переменился. Никакого смеха, никаких посиделок у костра по вечерам, песен, азартных игр. Какие тут песни и игры, когда за стенкой человек кричит от рези в кишках. По утрам вместо барабанной дроби слышался только скрип тележных осей — вывозили тех, кто не дожил до рассвета.

Я такого даже в кино не видел. А уж про то, что сам окажусь в центре такой эпидемии, даже и помыслить не мог. Теперь наблюдал за всем этим изнутри, и зрелище это было — врагу не пожелаешь. Здоровенные мужики таяли за считанные дни, как серые свечки, превращаясь в тени себя прежних, исхудавшие, с запавшими глазами. Кто-то, может, смеялся бы над тем, как взрослый мужчина не может добежать до нужника, но тут было не до смеха. Вонь стояла — хоть топор вешай, над лагерем висел тяжёлый дух испражнений, пота, грязи и ладана, которым капеллан окуривал помещения. Хлорки не было и в помине.

Что самое скверное — никто и не понимал, в чём дело. Вернее, понимали, но по-своему. Дурной воздух, гнилые миазмы, кара Господня, порченая вода, десятки версий, и все мимо. Разве что порченая вода была довольно близка к истине.

Только я знал, в чём настоящая причина. Не знал латинских названий, подробностей и схем терапии, но зато знал, что немытые руки и сырая вода способствуют распространению заразы. И поэтому гонял своих сослуживцев не хуже злобного унтер-офицера.

— Воду сырую не пить, — повторял я, как заведённый. — Только кипячёную, даже если остыла, всё равно, только кипячёную.

— Так жарко же, — морщился Сенька, недовольный моим упрямством. — Сырую сколько, вон, пили, и ничё.

— Во втором батальоне тоже сырую пили. Вот и думай головой, — хмуро отвечал я.

На второй батальон страшно было даже взглянуть, так что Сенька думал. Да и остальные тоже. И делали выводы.

Заставлял всех мыть руки перед едой, без исключения, даже Иваныча, и проверял лично. Котёл драить после каждого приготовления пищи, посуду не облизывать и не обтирать рубахой, а мыть начисто. Есть вчерашнее запретил строго, несмотря на протесты, лучше уж походить голодным, чем маяться животом. Наш артельный нужник стоял в стороне, подальше от жилья, и я отправлял всех туда, даже если до кустиков ближе. Воду брали из дальнего колодца, выше лагеря, а не из той помойки возле второго батальона.

Над этим поначалу посмеивались. Недолго, потому что трудно смеяться, пока твои сослуживцы воют от рези в кишках, а сам ты ждёшь, что со дня на день и сам свалишься. Кое-кто из нашей роты, поначалу смеявшийся больше всех, вскоре и сам подходил украдкой к нашему костру и просил попить кипячёной водички. Я не жадничал. Чем меньше болеют вокруг, тем больше шансов уцелеть и у меня, и у моей артели.

Иваныч мои начинания поддержал, не словом, а делом. Следил, чтобы мои указания выполнялись. На Косого вообще рыкнул так, что тот едва ведро не выронил, когда попытался попить холодненькой.

— Косой, ети его мать! — пролаял он. — А ну, брось! Сказано, кипячёную пить!

— Да не лезет она, Иваныч… Я ж так, горло смочить…

— Кому сказано, а⁈ Ваську слушай, он попусту молоть не станет! Наши-то, вон, все почти на ногах!

Наша артель и в самом деле пока держалась. В большинстве своём, без потерь всё-таки не обошлось, иначе это была бы сказка, а не жизнь. Трифон, который слёг первым, как оказалось, угостился у парней из второго батальона гостинцами из дома, служили там пара его земляков. А вот Кирилл заболел через два дня после него, хотя чистоту соблюдал строго, даже ещё до начала эпидемии. То ли воды хлебнул где-то в карауле, то ли руки не домыл, но тоже слёг.

И за него было обиднее всего, ведь он-то старался изо всех сил. И я взялся за него всерьёз. Уложил в сенях, под раскрытое окно, чтобы свежего воздуха было побольше, да отпаивал с ложки кипячёной водой с солью и сахаром. Не отходил от него целые сутки, и парень пошёл на поправку, в отличие от тех, кого пользовал полковой доктор. К исходу вторых суток Кириллу стало полегче, а на третьи он уже сидел, бледный, но живой, и слабо отшучивался.

— Я уж думал всё, отвоевался, — тихо шептал он. — А ты, Василий, меня с того света, почитай, вытащил.

— Ишь ты, Лазарь выискался, — ворчал я. — Пей давай.

Я помнил откуда-то, что при таком поносе самое важное — это разобраться с обезвоживанием. И что чуть подсоленная вода работает лучше, чем простая, а сахар может придать чуть-чуть энергии ослабшему организму. Поэтому я отпаивал обоих, и Кирилла, и Трифона.

Трифон тоже мучился, но как-то поменьше прочих, то ли от того, что изначально был здоров, как бык, то ли моя терапия помогала. Порой вливать в них обоих воду приходилось силой, даже когда оба стонали, что больше не лезет. Невольно вспоминалось, как меня выхаживал Иваныч, и я старался отплатить добром на добро, пусть даже не ему лично, а в целом артели.

Сахар мне тоже влетел в копеечку, маркитантка заломила за него такую цену, что я чуть не обозвал её стервятницей. Сдержался, вариантов попросту не было. Я рассудил, что Трифон с Кириллом дороже, чем несколько копеек, тем более, что всё вернётся сторицей. Пусть не деньгами, но вернётся. Расчётливость циника боролась во мне с тем, что я не любил вспоминать в своём характере, но на этот раз победила дружба.

К концу первой недели разница стала бросаться в глаза даже самым тупоголовым. Второй батальон косило как колосья серпом, в забитый лазарет уносили одних, чтобы тут же вынести других — вперёд ногами. А наше капральство, три артели, три десятка человек, держалось. Болели, но легко. Трифон уже просил каши, но я давал ему только размоченные сухари, понемногу. Кирилл тоже шёл на поправку. Никто из наших не умер.

Это было видно даже слепому, где чисто — живут и выживают. Где грязно и сыро — мрут.

Вот тут-то меня и понесло. Я пошёл раздавать советы тем, кто о них не просил. Не про командирскую башенку и не про вероломное нападение Гитлера, а про болезнь, наивно полагая, что доказательств уже достаточно. Я пошёл к полковому доктору, Карлу Францевичу.

Это был пожилой немец, один из тысяч немцев на русской службе. И лечил он строго по науке, которую ему вбили розгами где-то в Лейпциге или Кёльне. То есть, кровопусканиями, потому что из тела нужно выгонять дурные соки.

Я застал его у лазарета, когда он, утирая взопревшую лысину, приказывал пустить кровь очередному бедолаге. Фельдшер деловито подставлял тазик, а солдат — молодой парнишка, серый, как дворовый асфальт, даже не сопротивлялся.

Внутри у меня всё перевернулось. Пускать кровь умирающему от обезвоживания — всё равно, что бурить новые дырки в тонущем корабле. Карл Францевич, по сути, убивал наших ребят, искренне полагая, что делает свою работу, и делает хорошо. Вот только если кто-то выкарабкивался, то лишь за счёт собственных сил, поистине богатырских, а не за счёт лечения.

— Ваше благородие, — начал я, пытаясь говорить почтительно. — Разрешите… Кхм… Слово молвить. Не надо бы им кровь пускать. И рвотное давать не надо. Их надо водой отпаивать, кипячёной, с солью.

Карл Францевич посмотрел на меня так, словно заговорила его собственная лошадь.

— Водой? — фыркнул он. — Ви есть доктор? Знай Гален, Гиппократ? Зольдат умнее Гален?

Чего я ожидал…

— Нет, ваше благородие, я не доктор… Но я вижу, что от кровопускания они умирают быстрее, — сказал я. — А кто в чистоте содержится, те выживают. Вон, в нашей роте, почти целое капральство…

— Совпадение! — перебил он меня. — Молодой, сильный тело, крепкий! Причём тут вода⁈

— При том, что зараза сидит как раз в сырой воде, — сказал я, понимая, что зря вообще ввязался в этот разговор. Но и остановиться уже не мог. — Оттого люди и мрут, что пьют что попало.

Карл Францевич уставился на меня, как разъярённый бык на красную тряпку, лысина его побагровела ещё сильнее. Кажется, я задел его самолюбие, намекнув, что простой солдат может знать больше, чем учёный лекарь.

— Молчать! — рявкнул он, и фельдшер вздрогнул с тазиком в руках. — Зараза носится в гнилой миазм, это знает всякий доктор! А ты есть наглый зольдат, который суёт нос, куда не следует! Пошёл вон, пока я не велел гнать тебя плетьми!