Гонец в преисподнюю - Олди Генри Лайон - Страница 30

Безделья начальник Канасуку терпеть не мог. Его деятельная натура всячески противилась бессмысленному убийству времени. Ах, если бы не болезнь!

— Спасибо, Катацумури.

Чай остыл. Провинности слуги в том не было. Лекари не рекомендовали Канасуку пить чай горячим, в особенности летом. Да и чай был не чай, а отвар хвощей и багульника, плюс сок лопуха, а также густая настойка из личинок восковой моли.

Когда начальник узнал про моль впервые, его чуть не стошнило.

— Поедешь со мной? — спросил Канасуку.

— В город? — переспросил слуга.

Уже в третий раз Канасуку спрашивал слугу, поедет ли он с ним в Наху, и третий раз слуга переспрашивал, прежде чем отказать.

— Да. Поедешь?

— Извините, начальник.

— Мне нужен такой человек, как ты.

— Умоляю меня простить. Премного благодарен.

— Это значит: нет?

Канасуку закашлялся. Тяжело дыша, вытер рот платком. На ткани остались пятна: красные, как ноги и клюв пастушка. Свернув платок, Канасуку сунул его в рукав. Завтра поеду домой, подумал начальник. Завтра, да. Сезон дождей давно кончился, пора. Не всё ли равно, где харкать кровью: здесь или в Нахе?

Слуга терпеливо ждал, пока кашель отпустит начальника. Лишь теперь Катацумури позволил себе ответить на вопрос:

— Я боюсь города. Не могу там жить.

— Что страшного в городе?

— Люди, начальник.

Пастушок проскакал по перилам поближе. После приступов, случалось, начальника Канасуку охватывал беспричинный гнев. Тогда он хватал миску или плошку с едой, запускал ею в ограду веранды — и пастушку доставалось много вкусной поживы, разбросанной по траве. К сожалению, сейчас гнев прошёл стороной, да и миски поблизости не наблюдалось.

— Здесь тоже люди, — сказал Канасуку. — Жрицы, паломники. Лекари.

Он хрипло засмеялся:

— Я, наконец.

— В городе их много, — вздохнул слуга. — Слишком много. Не столько, как здесь. Я не поеду с вами, простите.

Всё время, которое Канасуку проводил в горном храме Кикоэ-огими, выполняя предписания лекарей, Катацумури прислуживал ему. Хорошо, не всё время — начальник ездил сюда уже пятый год, а Катацумури прибился к храму месяцев девять-десять назад. До него начальника обихаживал сын одной из жриц — мальчишка, чьего имени Канасуку не запомнил, глуповатый и нерасторопный увалень.

Никакого сравнения с Катацумури!

Старшая жрица знала о Катацумури мало. Пришёл, упал в ноги. Умирал от голода. Ноги босые, сбитые в кровь. Одежда — лохмотья. На все вопросы о себе отвечал одно: «Бродяга». Семья? Без роду-племени. Местный язык знал плохо, китайского не знал вовсе. Говорил на языке яматонтю. Хватался за любую работу, вёл себя скромно. Паломники были довольны его стараниями, жрицы тоже.

Крышу над головой и еду в животе Катацумури отрабатывал полностью. Ну и милосердие — оно всегда кстати.

— Я могу увезти тебя силой.

— Не надо, господин. Я сбегу.

— Почему? Мои слуги ни в чём не нуждаются.

— Город, господин.

— Начальник!

— Город, начальник. Люди. Я буду служить вам здесь.

Катацумури встал с колен:

— Я принесу вам ваше лекарство. Вам пора дышать паром.

Пока он ходил за лекарством, Канасуку размышлял о том, что грубая сила не всегда даёт нужный результат. Третий раз он угрожал Катацумури тем, что увезёт его из храма в Наху силой, и третий раз знал, что не станет этого делать. Парень сбежит, нет сомнений. Его придётся охранять. Кому нужен такой слуга? Да и вся доброжелательная расторопность Катацумури исчезнет, рассеется, как утренний туман, принудь его начальник служить под палкой и надзором.

Опять же, жрицы. Им не понравится, если бродягу, пригретого в храме, увезут насильно. Надо быть последним болваном, чтобы из-за такого пустяка поссориться с жрицами Кикоэ-огими. Особенно если ты собираешься приехать сюда ещё раз — и если ты знаешь, что жизнь твоя подходит к концу.

Я сюда больше не приеду, подумал Канасуку. Я лучше умру дома, умру раньше, чем это могло бы произойти, но я уйду из жизни как начальник, и прятаться от смерти больше не буду.

Всё, хватит.

— Кио! — громко закричал пастушок.

— Куи-куи! — откликнулась из леса самка.

— Кио-кио!

— Куи-куи!

И пастушки во всём Ямбару подхватили хором:

— Кио-кио! Куи-куи!

Вот, подумал Канасуку. Даже птицы со мной согласны.

— Уже несу! Вот, начальник!

Из дома выскочил Катацумури с бамбуковым подносом в руках. На подносе исходил паром медный котелок. Запах целебных трав чувствовался даже на расстоянии.

— Садитесь поудобнее…

Слуга опустил поднос на столик перед Канасуку. Начальник наклонился вперёд так, чтобы лицо оказалось над котелком. Катацумури с заботой накрыл котелок и голову Канасуку полотняной накидкой, чтобы драгоценный пар не пропадал зря, рассеиваясь в пространстве.

Про состав отвара Канасуку лекарей не спрашивал. Хватило известий о восковой моли.

— Дышите, начальник, дышите. На здоровье…

За время, проведённое в храме, Канасуку всей душой возненавидел и котелок, и терпкий травяной пар, и себя самого, вынужденного бороться за жизнь не с врагами, а с болезнью. Но после вдыхания пара ему на какое-то время и впрямь становилось легче.

— Дышите, начальник… Вдох. Выдох. Вдох.

Канасуку захрипел. Изо рта его в котелок хлынула кровь. Обмякнув, словно тряпичная кукла, начальник повалился вперёд, лицом в обжигающий отвар. Тело дёрнулось, но это была уже неосознанная судорога, — то ли от ожога, то ли от булькающего выдоха, последнего в бурной жизни начальника Канасуку.

Он так и замер — под накидкой, лицом в котелке.

Слуга, не двигаясь, смотрел на труп.

— Гу-гу-гугуу! — завопили пастушки в лесу. И вдруг завизжали, словно поросята. Это были очень шумные птицы.

2 Труп за кормой

— Смерть, — глубокомысленно заметил капитан, приканчивая вторую порцию пшеничной лапши, — это всегда головная боль.

Он ударил кулаком по столу:

— Всегда!

— Ну, не знаю, — Широно почесал в затылке. — Как по мне, умер, и плевать. Лежишь себе холодненький, и в ус не дуешь. Пусть у других голова болит…

— Я про других и говорю, пустая ты башка! — вызверился на него капитан. — Про себя говорю! Тебе-то что, а у меня матрос умер. Время к отплытию, а я не знаю, сколько ещё в порту проторчу!

— Такой ценный матрос? — удивился я. — Без него не отплыть?

И разлил остатки саке по чашечкам.

Эту лапшичную присмотрел Широно. Вы будете смеяться, но хозяина звали Ючи, и даже дядюшка Ючи, как в Акаяме. И лапша здесь была отличная, только по большей части со свининой, чего в Акаяме днём с огнём не сыщешь.

Когда корабль, на котором мы прибыли на Окинаву, вновь и вновь приходил в порт Нисимура, — с товаром или пустой, готовый к загрузке — Широно с капитаном встречались в лапшичной дядюшки Ючи-второго за чашкой саке, как закадычные Друзья.

Время от времени я составлял им компанию.

— Дерьмо-матрос, — капитан уныло махнул рукой.

— Я бы и плюнул, да не могу. Вернусь в Кагосиму, с меня отчёт спросят.

И в три глотка выхлебал жирный бульон, оставшийся после того, как лапша была съедена. В бороде капитана застряли лохмотья водорослей и зелёного лука.

— Отчёт?

— За каждого нашего, умершего на Окинаве, надо отчитаться. Лучше, конечно, привезти тело и предъявить чиновнику по торговле. Да как его довезёшь, по такой жарище? Завоняет мне весь корабль…

Капитан залпом допил саке.

— Соли закупи, придурок, — предложил Широно. — Княжеского сына в соли хранили. Подпортился сильно, врать не стану, но для опознания сошло.

— Сам придурок! — огрызнулся капитан. — На соль деньги нужны. Я свои выкладывать не стану, а казённых — не положено. Разве что сунуть в бочку с морской водой? Сказать по правде, если мне в дзайбан-бугё не выпишут бумагу о смерти, так повезу, куда я денусь?

Сегодня капитан разоделся, как на праздник. Длинное, ниже колен, верхнее кимоно — темно-синее в светлую полоску; из-под него видны края нижнего кимоно цвета сухого песка. Штаны широкие, с завязками на щиколотках, — не самурайские хакама, но что-то похожее. И даже платок на голове завязан так, что смахивает на чиновничью шапку не пойми какого ранга.