Вдова (ЛП) - Гришем (Гришэм) Джон - Страница 15

— Да. — Когда скрывать стало бессмысленно, Пола сказала детям правду. — Мы решили развестись.

Он дал слову повисеть в воздухе несколько секунд, наблюдая за реакцией. Дэнни, младший, был чувствительнее: глаза увлажнились, хотя он явно старался держаться. С Баком будет труднее.

— Мама говорит, ты ее больше не любишь.

— Я всегда буду любить вашу маму. Мы дали жизнь вам двоим и Джейни и невероятно вами гордимся. — Он много раз репетировал эти слова, и сейчас они прозвучали плоско и слишком заученно. — Но то, что любишь человека, еще не значит, что можешь с ним ужиться. Мы с мамой просто больше не можем ладить.

Для шестнадцатилетнего и четырнадцатилетнего — да и вообще для любого ребенка — это звучало как непроницаемая чепуха. Все дети хотят, чтобы родители были вместе и счастливы.

— Почему вы не можете ладить? — спросил Дэнни.

— Потому что иногда люди влюбляются, женятся, заводят детей, а потом отдаляются. Каждый из нас занялся своей жизнью, и… ну, все изменилось.

Бак сказал:

— Значит, ты винишь нас?

— Нет, Бак. Я вас не виню. И вообще никого не виню, кроме себя. Давайте сразу это проясним. Ваша мать не сделала ничего плохого, и я тоже. Никаких проступков тут не было. Мы любим вас с Дэнни и Джейни и намерены поддерживать во всем. Просто нам с мамой больше не нравится находиться рядом друг с другом.

Мягко сказано. Правда заключалась в том, что они с Полой друг друга терпеть не могли. А что до плохого поведения, ему оставалось только гадать, с кем она встречается на стороне. Сам он, получив зеленый свет, определенно вышел на охоту, но пока безуспешно.

Мальчики замолчали, окончательно запутавшись. Саймону оставалось поставить еще несколько галочек, и он быстро перечислил:

— Я никуда не уеду, не женюсь на другой, не пропущу ни одного матча, тренировки, дня рождения или Рождества. Я буду рядом, как всегда. И мне очень жаль, что все так происходит. Нам с мамой обоим жаль. Когда мы поженились семнадцать лет назад, то и представить не могли, что до этого дойдет.

За соседним столиком устроилась компания девочек, и Бак кого-то из них узнал. После долгого молчания он сказал:

— Можно просто домой?

— Конечно.

Дома было не легче. Джейни сидела на одном конце дивана, Пола — на другом. Обе уже час плакали. Новость разбила Джейни сердце. Пола чувствовала себя ужасно оттого, что сама сообщила дочери и потом смотрела, как та буквально растаяла в слезах. Когда Саймон с мальчиками вернулись, глаза у обеих оставались красными и опухшими. Дэнни проигнорировал мать и сестру, ушел прямо к себе и хлопнул дверью. Бак рухнул в большое кресло у телевизора. Саймон поцеловал Джейни в макушку, но ничего не сказал. Жену он не замечал, она отвечала тем же. Долго сидели молча, каждый смотрел в пол, на подушку — куда угодно, лишь бы взгляд не встречался с чужим. Для семьи это был мучительный и ужасный момент, но Саймон знал: все оправятся и пойдут дальше. Пола, несомненно, тоже хотела выдержать еще час-другой, лечь спать и проснуться утром с одним огромным препятствием позади.

Можно будет отвести детей к психологу. На мгновение жизнь будто остановилась, но дальше каждый день станет легче. Родители намеревались окружить их любовью и вниманием и помочь взрослеть. Во всяком случае, именно это они себе повторяли.

И оба родителя столь же твердо хотели держаться друг от друга подальше.

Первой тишину нарушила Пола:

— Как кино?

Бак пожал плечами.

— Нормально.

— Еще одно хочешь посмотреть?

Снова пожатие плеч.

— Можно.

Саймон поднялся.

— Сделаю попкорн.

• • •

В тот вечер у Чаба гремело. В одном углу местный мастер бильярда играл крупную партию, а вокруг толпились игроки и без конца комментировали. На трех больших экранах шли матчи NBA, постоянные посетители ругали судей. В другом углу орал музыкальный автомат. Саймон нашел место у стойки и устроился перед экраном видеопокера. С другого конца Валери кивнула ему и вскоре принесла бурбон с имбирным элем.

— На кого подаешь, Лэтч? — спросила она обычным своим приветствием.

— Всех, — улыбнулся он.

Она ушла дальше, чтобы оскорбить следующего клиента.

Алкоголь был Саймону необходим, и он сделал большой глоток. Покосился на телевизор над рядами бутылок. Heat против Rockets — матч так себе, а он чуть было не поставил пятьсот долларов на Rockets с форой.

Заглядывать к Чабу хотя бы раз в неделю было важно. Надо создавать впечатление, что жизнь прекрасна, что он по-прежнему в игре и его совершенно не беспокоит минус в шесть тысяч триста долларов. Именно столько он был должен Чабу, плюс еще тысячу четыреста одному офшорному интернет-сайту, формально незаконному. Великий отыгрыш на Final Four так и не случился.

Чаб в конце концов появился, как Саймон и ожидал, и, двигаясь к нему, по дороге успел пообщаться с половиной зала.

— Как жизнь, адвокат Лэтч? — широко улыбнулся он.

— Все то же, Чаб. Ты как?

— Отлично. Игроки по-прежнему проигрывают, бизнес процветает. Правда, федералы беспокоят. Если они узаконят ставки в интернете, мне конец. Думаешь, это случится?

— Кто знает, Чаб? Игровой мир меняется.

— Еще как. Каждый год новые правила. Ребята из Вегаса тратят состояние, чтобы подкупить Конгресс и защитить себя, но ветер им сейчас встречный. Индейцы со своими казино вообще распоясались. Со счетом у тебя все нормально?

Со счетом у тебя все нормально? Иными словами: Ты понимаешь, что должен заведению шесть тысяч триста и не платишь? И понимаешь, что никогда еще не залезал так глубоко?

Саймон улыбнулся — как ему показалось, успокаивающе, хотя улыбка вышла такой же фальшивой, как и все остальное.

— Конечно, Чаб. Я не беспокоюсь. А ты?

— Если ты не беспокоишься, Лэтч, то и я не беспокоюсь. Но давай понемногу гасить долг, ладно?

А иначе что? Саймона раньше никогда не прижимали, и давление ему не понравилось. Он жестко посмотрел на Чаба, потом снова повернулся к экрану. Чаб больше ничего не сказал и растворился в толпе. Ходили слухи, что у него есть неприятная сторона, связи с преступным синдикатом в Нью-Джерси, доли в стрип-клубах во Флориде и тому подобное. Чаб держал дела при себе, но слухи все равно кружили. Большинству преступников нравился ореол мутности.

Откровенно говоря, Саймон всегда посмеивался над разговорами, будто Чаб — какой-то криминальный босс с большими амбициями. Они познакомились пятнадцать лет назад, когда Чаб открыл первый бар всего в трех кварталах отсюда, и с тех пор тот был его букмекером. Чаб много зарабатывал на ставках и видеопокере, а его бары пользовались успехом. От наркотиков держался подальше, понемногу вкладывался в недвижимость — торговые центры и жилые дома. Саймон знал лишь самое общее, потому что юридические дела Чаб поручал другому адвокату. Мутному типу, которого Саймон избегал.

Он ушел из бара, дошел до конторы, поднялся по задней лестнице и почти в два ночи вошел в Шкаф. Разделся до трусов, растянулся на кровати — дешевой, привезенной когда-то с блошиного рынка, — и уставился в потолок. Единственный свет — тусклая полоска от фонаря на Мейн-стрит. Центр города стоял мертвенно тихий, в такой час машин не было.

Восемнадцать лет юридической карьеры — и вот он докатился до хлипкой кровати с тонким матрасом без пружинного основания и простынями, которые не стирал уже несколько недель. Прятался в крохотной самодельной квартире, потому что… ну, потому что она принадлежала ему, а больше идти было некуда. Может быть, когда документы на развод подадут, сплетни подтвердятся и весь город узнает, что они с Полой расходятся, он сможет снять настоящую квартиру — с плитой и нормальным холодильником. А пока в миле отсюда семья спала с комфортом в хорошем доме, который они с Полой купили восемь лет назад, едва получив ипотеку, потому что и тогда уже жили на пределе. Этой самой ипотеки оставалось еще двадцать два года — по две тысячи восемьсот в месяц, двенадцать безжалостных месяцев в году, — и платить каждый цент вскоре предстояло ему. Свою долю в доме он переоформит на Полу, но платежи продолжит, потому что семья привыкла к такому уровню жизни.