Я (не) люблю Джозефину - Дьёэд Софи - Страница 8

Именно то, что нужно: изящность. Поскольку принтер стоит в комнате у сестры, я переписал на бумажку несколько наиболее изящных комплиментов.

Конечно, на сайте было много других комплиментов, тоже вполне изящных, но я решил для начала вызубрить эти. Когда Кларисса наконец освободила ванную, я прилепил клейкие листочки к зеркалу, положил ластик Джозефины на бортик раковины и начал:

— Мне так нравится твой смех…

И смотреть прямо в глаза, так лучше.

При этом надо немного прищуриться. Тогда получается особенно убедительно.

— Мне так нравится цвет твоего свитера…

Глупее всего было говорить себе, что я совершенно забываю про время, когда нахожусь рядом с самим собой, но что поделаешь, надо же на ком-то тренироваться.

— Уго! С кем ты там разговариваешь? Выходи уже, — сестра заколотила в дверь. — Родители сейчас придут. А мы обещали приготовить ужин, помнишь?

Я ещё разок прогнал комплимент про цвет свитера и вышел из ванной. Теперь требовалось превзойти самого себя в кулинарном мастерстве и приготовить совершенно гениальное пюре. Потому что у меня появился план!

Я дождусь, пока мама восторженно проговорит:

— О-о-о, Уго, какая вкуснота!

Тогда я посмотрю ей прямо в глаза, прищурюсь и воспользуюсь идеальным моментом, чтобы сказать:

— Мам, слушай… Мне нужно прикупить кое-что из одежды, ты со мной не сходишь?

Пюре получилось чересчур жидким, но мама всё равно согласилась.

— Это что-то новенькое, — с усмешкой заметил папа. — Ты стал интересоваться шмотками? Давно? Наверное, тогда же, когда начал заглядываться на девочек?

И — бабах! — мама с сестрой тут же на него набросились.

Мама — потому что в разговоре с детьми нужно говорить не шмотки, а одежда.

А сестра — потому что нельзя быть таким бесчеловечным!

Обожаю, когда они меня защищают. За этим интересно наблюдать. Сами они могут наговорить мне что угодно, но стоит кому-то другому сказать что-нибудь против меня (пусть даже этот кто-то другой — наш родной папа), как они в ту же секунду превращаются в разъярённых тигриц.

— Не обращай на него внимания, Уго, — сказала сестра. — Он говорит ерунду — просто не умеет общаться с подростками. Даже не верится, что сам когда-то был таким же, как мы! С другой стороны, это ведь когда было! Тысячу лет назад. Что возьмёшь с человека, который рос во времена радиоточек и чёрно-белых телевизоров!

— Кларисса! — запротестовал папа.

— Извини, дорогой, — вмешалась мама. — Но Кларисса во многом права. Так что, Уго? Может, попробуем твой десерт? Я ещё с порога почувствовала потрясающий аромат ванили.

Мама и сестра сочли мой ванильно-абрикосовый пирог восхитительным, изысканным и искусным, хоть он и не очень пропёкся. А потом дружно уставились на папу, который пока ничего не сказал.

— О! — спохватился он. — Очень вкусно! Очень… очень-очень вкусно!

Мама и сестра удовлетворённо закивали, и я понял, что пора.

— Мне бы, наверное, ещё и в парикмахерскую сходить, — сказал я.

Сработало! Папа быстро сориентировался и без лишних размышлений воскликнул:

— Хорошо, завтра после работы отведу тебя! Да-да, сынок, конечно, отведу, с удовольствием!

8

По стеночке

Парикмахер оказался так себе. Особенно меня взбесил его самодовольный вид.

— Надо сделать полегче, — постановил он. — Проредить, а то уж очень густо растут волосы. И обязательно сделать восстанавливающую маску. Смотрите, какие сухие! Просто пакля!

Чтобы меня поддержать, папа далеко не отходил, но мне было от этого не легче. Я не сводил глаз с зеркала. На мне была накидка из чёрного нейлона, и из-за этого казалось, будто я — отрезанная голова.

— И шею нужно открыть! — бросил Тони, замахиваясь орудием казни.

Думаю, это такой парикмахерский трюк: твердить, что старая твоя стрижка была ужасной, чтобы ты ушёл довольный тем, что имеешь теперь. Возможно, волосы у меня стали не такими сухими, но зато их существенно поубавилось. И какими бы изящными комплиментами я ни вооружился, нехватку волос этим не восполнишь.

Выходя из парикмахерской, папа не проронил ни слова. Когда мы сели в машину, он откашлялся и отрегулировал зеркало заднего вида, которое и без того было отрегулировано.

Проделав это, он спросил довольно кислым тоном:

— Тебе… не нравится?

— Как мне может это нравиться! Ведь я же лысый!

— Да не-е-ет, — заверил папа.

И расхохотался.

— Ты хочешь, чтобы я рассказал Клариссе и маме, как ты веселился, что какой-то чокнутый тип меня изуродовал?

Папа тут же перестал смеяться. А когда я потянулся к козырьку над сиденьем, чтобы посмотреться в зеркало, он поймал меня за руку.

— Уго, не надо, не смотри, — быстро сказал он. — Подумай о чём-нибудь другом! Например… Ты, кажется, говорил что-то про поход по магазинам с мамой?

— Да. Мы идём завтра после обеда.

— А что, если съездить прямо сейчас? До закрытия ещё почти час…

Положительным моментом было то, что папа мне ни в чём не отказывал. Мы устроили настоящее разграбление модных магазинов! Три футболки, пара худи, джинсы, классные спортивные штаны и кроссовки. Он покритиковал только цвет:

— Чёрный, чёрный, опять чёрный… Как-то мрачновато, нет?

— Да, чёрный — это мрачно, но чёрные вещи — самые красивые!

Я выбрал даже толстовку для сестры (ярко-голубую, чтобы порадовать папу). Перед тем как продавщица всё убрала в пакеты, он попросил её срезать с вещей ценники.

— Сынок, ты же не против? Скажем маме, что попали на распродажу, иначе она мне голову оторвёт.

Конечно, на следующий день я опоздал в школу. Потому что, когда тебе есть из чего выбирать, процесс одевания занимает гораздо больше времени.

— Секадес, уроки по субботам начинаются в десять, но ты и тут ухитрился опоздать! — возмутился надзиратель, протягивая мне карточку об опоздании[6]. — И сними капюшон!

Войти в класс незамеченным не удалось. Хорошо, что была математика — на ней никто не разговаривает и даже почти не дышит. Но Магали и её подружки всё равно захихикали — хоть и беззвучно.

Я сдал карточку, пробурчал извинение и, решив не думать о новой причёске, побрёл на своё место. Уселся и сразу приступил к делу: принялся составлять список девчонок нашего класса.

Мне нужно было выбрать кого-то, на ком испытать комплименты. Начинать сразу с Джо было чересчур рискованно. Мне понравилось выбирать: похоже на «Угадай, кто!». Это такая настольная игра, в которой надо отгадывать таинственного персонажа. Для начала я вычеркнул всех сплетниц — эти сразу всё разболтают. Потом выбросил всех стеснительных, потом — подружек Магали. В итоге осталась одна Элоди Ланье.

На перемене, как только Элоди зайдёт в укромный уголок, приступлю к испытаниям.

Для храбрости я не сводил глаз с Джо, которая на меня не смотрела, и сжимал в кармане новых чёрных джинсов её ластик. Я быстро перечитал клейкий листок, который прилепил к крышке пенала, и шёпотом повторил слова:

— Элоди, мне так нравится твой смех. Тебе надо чаще смеяться…

Когда прозвенел звонок и Элоди направилась к выходу, я поспешил за ней.

9

Записка

Чтобы сказать Элоди, что мне нравится её смех, надо было сначала её рассмешить. Поскольку никаких шуток я не знал, то просто растянулся во дворе: поскользнулся и рухнул прямо ей под ноги.