Особое задание (СИ) - Дорин Михаил - Страница 31

Голос его был таким же холодным.

— Как со звездой⁈ Ты почему мне об этом ничего не сказал? — возмутилась Маша.

Только не на меня, а на Вилора. То что Мария Михайлова — кремень, это я понял ещё в первую нашу встречу. Но чтобы так «наехать» на лейтенанта госбезопасности, это надо иметь стальные… волю и характер.

— Маш, ну ты вообще-то не спрашивала.

— Ну а самому сказать не судьба. У тебя, Вили, брат Герой Советского Союза! Да об этом надо было мне сразу написать.

Так, стоп! Я резко поймал себя на мысли, что есть кое-какие моменты, требующие прояснения. В своём родстве с Марией я не сомневаюсь. Она со мной — одно лицо.

А вот курносый и тощий Вилор ну совсем не похож на нас. Скорее на… отца. В памяти всплыл образ папы моего предшественника, а именно Николая Михайлова. И если быть честным, то надо ещё разобраться, кто из нас троих ему больший родственник.

Вилор — вылитый отец предыдущего Михайлова. Но к Рудневу вопросов меньше не стало.

— Маша, а почему ты считаешь, что он наш брат? Это сотрудник из Особого отдела 50-й армии…

— Уже нет. Недавно был направлен на Юго-западный фронт, — поправил меня Вилор.

— Ну это меняет дело, — ответил я.

Маша закатила глаза, выдохнула и встала между нами, переводя взгляд с меня на Руднева и обратно.

— Андрюша, это правда наш брат. Он сын нашего отца… от другой женщины. Он меня ещё до войны нашёл, а тётя пока… ну пока ещё жива была, рассказала мне, что да был у отца внебрачный ребёнок. Старше нас между прочим. Наша мама ведь долго не могла родить.

— Да и наш папа решил попробовать в другом месте завести себе детей, — иронизировал Руднев.

Я снова посмотрел на Вилора. Пазл в голове начал складываться. Вот почему он придирался к каждой мелочи в полку. Наверняка в нём говорила обида, что мой предшественник и Маша имели полную семью и нормальную жизнь.

А он так и остался безотцовщиной.

В комнате повисла звенящая тишина. Было слышно лишь, как потрескивают дрова в раскалённой печи.

— Мальчики, пожалуйста, примите тот факт, что вы родные братья, — поспешила Маша успокоить нас.

— По отцу, — хором ответили мы с Вилором.

— И что⁈ Так, Андрей идёт мыть руки, а Вили идёт в комнату.

— Маш, мне не нравится, когда ты меня так называешь, — возмутился Вилор.

— А нечего было имя менять.

Тут Вилор встрепенулся и попытался пригрозить сестре. Уже даже указательный палец поднял вверх.

— Я взял имя великого Владимира Ильича Ленина, — произнёс Руднев.

— Ну раз взял, тогда не бурчи, что я тебя Вили зову. Оригинально же!

Сестра похлопала Руднева по плечу, усмиряя его пыл.

Я переглянулся с Вилором расстёгивая воротник куртки. Наш разговор решил поставить на паузу. Сняв куртку, я повесил её на гвоздь вколоченный у двери.

В этой жизни мне ещё не приходилось бывать в таких домах, и я невольно замер, осматривая взглядом каждую деталь.

Комната напоминала тесную казарму. Вдоль бревенчатых стен плотно стояли железные койки с сетками. Матрасы на них были тощие, бугристые, застеленные солдатскими одеялами.

Я сделал первый шаг, и половица скрипнула под моим сапогом.

Вилор в это время сел на старое кресло-качалку и раскрыл книгу, на обложке которой была фамилия Пушкина.

— Так смотришь, как будто никогда в этом доме не был, — сказал Руднев, на секунду оторвавшись от книги.

В памяти реципиента были ещё воспоминания об этом доме. Но все обрывками и никакой целостности.

— А ты не делай вид, что читаешь, — сказал я и пошёл дальше по комнате.

Пространство под кроватями оказалось плотно забито фанерными чемоданчиками с жестяными уголками, туго перевязанными узлами и деревянными ящиками.

Я перевёл взгляд влево. От печи к стене были натянуты верёвки. На них, словно флажки, сохли заштопанные шерстяные чулки и вылинявшие платочки. Позади верёвок стояли два таза, покрытых мыльными разводами.

В центре комнаты был деревянный стол, накрытый скатертью. На нём стояла незажжённая свеча в алюминиевой кружке. А ещё были разложены приборы и расставлены тарелки со стопками.

Стёкла окон покрылись морозными узорами, сквозь которые пробивался серый зимний свет. На стене между окнами висело зеркальце, под которым лежал роговой гребешок и крошечная коробочка из-под зубного порошка с иголками и нитками.

Особое место занимали в комнате шкаф и стоящий на столике ящик. Я подошёл к нему ближе и увидел на нём надпись Pathe. Похоже, что это патефон. А рядом с ним лежали с десяток пластинок. В первый год войны их можно было обменять на еду. Видимо, у Маши получилось сохранить пластинки.

И тут мой взгляд намертво зацепился за предмет, стоявший на самом краю подоконника. Это была крошечная деревянная фигурка медведя с бочонком и без одного уха. Оно было отломано. Память предшественника сразу же подкинула мне яркую картинку из детства.

— Помнишь его? — спросила у меня Маша, которая вошла в комнату в этот момент.

— Да. На веранде во Владимировской дрались за него. Я сам отколол.

— А я тогда разревелась, и сама же замазала скол вишнёвой смолой, чтобы отец не заругал, — улыбнулась сестра.

Вилор молча поднялся с кресла и достал из вещмешка плоскую фляжку. Маша ушла на кухню и следом вынесла нарезанный хлеб и солёные огурцы в тарелке.

— Выпьем за встречу. Всё же, родные люди и все встретились, — натянуто улыбнулся Руднев.

— Давайте. И я пригублю немного, — махнула Маша и села в центре стола.

Я кивнул и сел напротив Вилора. Он разлил немного из фляжки по рюмкам, которые Маша специально приготовила, и закрыл фляжку.

— Ну, за то, чтобы почаще так, — объявила Маша, широко улыбаясь.

Мы выпили и закусили. Вилор следом уставился на меня потемневшим взглядом.

— Вы — моя родня, но уж извини, Маш. Я не могу лить слёзы по нашему общему отцу.

— Вилор, я тебя понимаю. Ты рос с матерью. Вам было тяжело, но мне тётя говорила, что он вам помогал.

Вилор кивнул и снова налил себе из фляжки.

— Он швырял моей матери деньги и другие ценности, как кость собаке. Лишь бы мы помалкивали. Хотя, потом и вам пришлось несладко…

— Мы не выбирали, в какой семье родиться. Как и ты, мы тоже сиротами остались, когда были маленькие.

Вилор криво усмехнулся и потянулся за огурцом.

— Это верно. Сиротство нас и уравняло, — ответил Руднев.

Мы выпили, но напряжение никуда не ушло. Вилор со стуком поставил рюмку на стол и прищурился, разглядывая мою Золотую Звезду.

— А вопрос можно? — спросил я.

— Андрей, давай потом, — сказала Маша, и я согласился с ней, промолчав.

Но Вилор не был с ней согласен.

— Спрашивай, Андрей Николаевич. Наверное, хочешь спросить, почему я тебя в полку не признал? Цеплялся к тебе, — произнёс Вилор и вновь открыл фляжку.

— Сестра попросила помолчать. Вот и давай…

— Нет. Я тогда сам расскажу. Дрессировал я тебя. Чтоб ты почувствовал всю службу. Чтоб она тебе мёдом не казалась.

Маша уже взялась за голову, но после такого выпада я не мог смолчать. Это ж надо так соврать!

— Думаю, не поэтому. Придирался ты, поскольку боялся, что если сын солепромышленника Михайлова оступится, то и особисту Рудневу башку открутят. А у тебя ж репутация. Потом уже на фронте увидел, что я не шкурник. И лётчик неплохой. Так ведь, Вили?

Глаза Вилора потемнели. Он резко подался вперёд и вскочил со своего места.

Следом вскочил и я. Стопки со звоном опрокинулись, а сам Вилор потянулся, ко мне, чтобы взять «за грудки», но я отбил его руки в сторону.

— А ну, прекратили! — подскочила Маша на ноги.

Она бесстрашно с силой развела нас в стороны. Её худенькие руки упёрлись в наши груди, а в глазах была настоящая ярость.

— Вы в своём уме⁈ Два лба, оба с фронта живые вернулись, Герои, орденоносцы! И что вы здесь устроили⁈ Петушиные бои в моём доме⁈

Я сел на своё место. Вилор поправил свою гимнастёрку, скривился, но промолчал. А следом и вовсе отвёл взгляд в сторону.