Под маской. Моя автобиография - Фьюри Тайсон - Страница 8

Так что бойцовский дух у меня в генах, и начиная с 12 августа 1988-го, когда я появился на свет и весил всего 450 граммов, я боролся за жизнь. Папа с мамой готовились к худшему, пока я цеплялся за жизнь, а врачи давали один шанс на сто, что я увижу еще один день.

Но когда я открыл глаза, в четвертый раз подряд вернувшись с того света, мой отец посмотрел на меня и сказал: «Он справится, в нем будет два метра роста, 120 килограммов веса, звать его будут в честь Майка Тайсона, и он станет чемпионом мира в тяжелом весе». Я родился на три месяца раньше срока, так что пока рано было радоваться. В больнице я провел еще три недели, прежде чем меня выписали. Но на этом моя больничная история не закончилась; за свою жизнь мне еще столько раз пришлось сюда вернуться, что я, пожалуй, заслужил карточку постоянного клиента.

Вплоть до восьми или девяти лет у меня периодически случались приступы лихорадки, во время которых я страдал от галлюцинаций. Я кричал маме с папой, что меня вот-вот съедят львы или что занавески загорелись. Меня множество раз приходилось госпитализировать, чтобы следить за моим состоянием и сбивать температуру; это было страшное время для меня и родителей. Мы понятия не имели, что со мной происходит и когда это закончится, и было ощущение, что мне просто нужно это пережить, а потом все наладится.

Многим, кто видел, как я боксирую на гигантских стадионах или зажигаю на пресс-конференциях, будет сложно в это поверить, но я был не слишком уверенным в себе мальчиком, даже наоборот. Я был слегка застенчивым, осторожным и всегда испытывал чувство тревоги. Меня одолевало волнение, вдруг что-то пойдет не так, и я никак не мог понять, откуда у меня это ощущение.

Но когда речь шла о боксе, я всегда был уверен в себе, как и много лет спустя, когда выступил против Кличко, чувствуя себя неуязвимым, я никогда не сомневался в своих боксерских навыках. Мое детство, прошедшее в деревушке Стял под Манчестером, было безоблачным, мне нравилось ходить в местную начальную школу, где было всего 36 учеников. Я стоял на воротах в школьной футбольной команде, и у меня хорошо получалось, потому что я был крупным мальчиком, и я даже какое-то время играл в нетбол с девчонками, что тоже мне неплохо удавалось. Школа была отличная, там у меня не было проблем, учителя меня любили. Ко мне относились с уважением, и я проявлял уважение к окружающим, так что я с удовольствием учился и играл с остальными ребятами.

То, как я рос, было совсем не похоже на детство моего отца в общине путешественников. В его детстве, которое пришлось на 60–70-е годы, ему приходилось часто сталкиваться с проявлениями расизма и травлей. Для него в порядке вещей было то, что каждый день после школы к нему кто-то цеплялся, завязывалась драка, и он приходил домой с фингалом, рассечением или синяками, а ужиная, чувствовал привкус крови во рту. В школе всем было на это наплевать, так как, судя по его рассказам, детей из общины путешественников считали никчемными цыганами, которым не полагалось даже дышать одним воздухом с другими учениками в классе. Он приходил домой, жаловался бабушке Пейшенс, а она только говорила, что он должен уметь постоять за себя, не то она сама его проучит! Поэтому выбора не было — отцу нужно было уметь драться, как и моим дядьям Питеру и Хьюи.

В Британии по-прежнему распространено плохое отношение к ирландским путешественникам, и, честно говоря, в общине попадаются личности, которые портят ее репутацию. Встречаются воры, мошенники и те, кто постоянно переезжает с места на место, занимаясь непонятно чем. Но таких меньшинство, все мы разные, и каждого надо оценивать как самостоятельную личность (как и всех людей). Но, к сожалению, расизм в отношении путешественников и сегодня распространен. Говоря о карьере великого Мохаммеда Али, часто вспоминают эпизод, когда он выбросил в реку золотую медаль Олимпийских игр 1960 года, после того как его отказались обслуживать в кофейне его родного города Луисвилл, штат Кентукки. Я его понимаю — меня самого вместе с другом Дейвом Рэем как-то раз наотрез отказались пустить в паб только из-за того, что я путешественник. Такие вещи в наше время должны быть совершенно неприемлемы.

Отец говорил, что такая жизнь его закалила, ежедневные проявления расизма были в порядке вещей. Его семья постоянно переезжала по территории графства Йоркшир с одного места стоянки на другое, так что ему приходилось менять школу одну за другой и каждый раз проходить через одну и ту же пытку — повсюду в нем видели чужака, да к тому же не такого обеспеченного, как остальные ребята. Да, детство и юность у него были трудными. Денег практически не было, как и шансов обзавестись друзьями в такой обстановке.

У меня все было по-другому, потому что не пришлось расти в таких суровых местах, и в школе я ни разу не дрался. Мне там, наоборот, нравилось, я был частью коллектива. Видимо, я рос уже в другую эпоху, да и место, где я жил, сильно отличалось от того, где вырос отец.

Отец переехал в Стял, когда ему было 26, он старался сделать так, чтобы наша жизнь сложилась по-другому. Он помнил, как тяжело ему приходилось в детстве, какую жестокость приходилось терпеть, так что он твердо решил, что его детям не придется через такое пройти. Он хотел жить иначе. Нашел друзей за пределами общины путешественников, которые помогали ему в бизнесе, и добился уважения, хотя, как это ни печально, он признает, что по-настоящему близких друзей так и не завел. Он не стесняется в выражениях, а это далеко не всем нравится, как я обнаружил на собственном опыте.

В общем, отец купил 200-летний полуразвалившийся деревенский дом, без водопровода и электричества, и взялся превратить его в наше новое жилище. Несколько лет мы прожили в фургоне, пока он нанимал каменщиков, электриков и делал все необходимое, чтобы отремонтировать дом. Он и сам таскал кирпичи и занимался строительством, пока спустя 10 лет не довел его до желаемого состояния, после чего мы переехали. Таких вещей, как кредит или ипотека для моего отца не существовало; он должен был сам зарабатывать, продавая машины и работая кровельщиком, и постепенно строить по чуть-чуть. В середине 90-х случилась катастрофа — дом затопило, и потребовалось еще четыре года, прежде чем мы смогли снова в него въехать. Но как же здорово было там расти, а папа, кстати, до сих пор в нем живет.

Хоть мне и нравилось в школе, но, как и большинство путешественников, я бросил учебу, когда мне было 10. В нашей общине не принято долго учиться. Обычно от мальчиков ждут, что еще до начала средней школы они начнут работать, и у моего отца был такой же подход — надо познавать мир, а чтобы водились деньги, их надо постараться заработать.

Я много времени проводил, наблюдая, как отец продает автомобили, и многое узнал об искусстве заключения сделок: на чем можно заработать денег, а на чем — потерять. К возрасту 12 или 13 лет я успел посидеть во всех крутых тачках — Ferrari, Bentley, Porsche, я во всех побывал. Подростком я уже занимался торговлей. Ездил с отцом по аукционам, покупал машины. У отца был участок в Болтоне, где он продавал авто, а я ему помогал. А дома я продавал самостоятельно. Старые автомобили надо было красить и полировать, а потом их можно было толкнуть за несколько сотен фунтов. Это был полезный жизненный урок. Так я научился откладывать и ценить заработанные деньги.

Один из самых тяжелых заработков, который у меня был, — таскать кирпичи и перебрасывать щебень, чтобы выровнять поверхность для строительства парковки. Я начинал в восемь утра и работал до четырех дня, а потом в шесть был уже в зале, и не выходил оттуда до десяти. Это была тяжелая работа, но физический труд я использовал для тренировки — качал руки, ноги, плечи. Я получал по 20 фунтов за каждую гору материала, которую надо было переместить, так что за день я мог уносить домой до 80 фунтов, что было совсем недурно. Сначала эту работу предложили Шейну, но он не выдержал — слишком тяжелой она для него оказалась.