В западне (ЛП) - Куинн Ребекка - Страница 89

Моё сердце скручивается до тех пор, пока не ломается, отсекая себя от жизненно необходимого кровотока. Наверное, именно поэтому у меня так болит в груди.

— Я не какая-то нежная школьница, которой ни разу в жизни не задирали юбку, — рычит он мне в лицо.

Каждый сантиметр его тела прижат ко мне, словно в знак протеста против расстояния, которое я всегда между нами сохранял. Раздражённый тем, что он упустил суть, я открываю рот, но он накрывает его ладонью.

— Нет. Ты своё сказал, теперь слушай, тупой, старый, снисходительный уёбок, — я прищуриваюсь на него поверх его ладони, совершенно не уверенный, что мне нравится эта смена наших ролей. — Я пережил войну. Мне разбивали сердце. Меня ебали во все возможные дыры. Я встречался с людьми, убивал, любил и терял. Я пережил апокалипсис. Как ты смеешь стоять здесь и говорить мне, что я не знаю, чего хочу?

Он убирает руку с моего рта и проводит большим пальцем по моим губам, так же, как я делал уже больше раз, чем следовало.

— Ты хоть представляешь, насколько высокомерно звучишь? Думаешь, мы первые люди, которые влюбились вопреки всему? — Люсьен трётся членом о меня, прижимаясь через брюки, и я не могу сдержать стон. — И мне жаль, но твоя жена мертва, и здесь нет никакого комитета по этике, который распял бы тебя. Как ты можешь говорить, что всё это ложь? Ты сам-то в это веришь? Кем бы ты ни был для меня, кем бы ни был прежде, это наяву. Эти чувства существуют, хочешь ты того или нет. Они существовали всегда.

Хватит. Я пытаюсь оттолкнуть его от себя и понимаю, что не могу. Признавать это досадно, но он сильнее. Моё сердце бьётся неравномерно. Его глаза прищуриваются, глядя на меня так близко. Я чувствую его вкус отсюда.

Поджимаю губы, изо всех сил пытаясь вернуть привычную хладнокровность.

— Да, Люсьен, я действительно верю, что мой долг перед тобой реален. Этика не перестаёт существовать только потому, что рядом нет никого, кто мог бы её контролировать. Я держался от тебя подальше не потому, что не хотел потерять работу. Я держался подальше, потому что это неправильно. Ты не до конца понимаешь свои бессознательные мотивы, то, что толкает тебя ко мне. А моё собственное вожделение — это просто случай контрпереноса, реакция на твою увлечённость. Ты был так молод, когда мы познакомились, это…

Люсьен рычит, и меня немного интригует эта его дикая, разгневанная сторона. Мне хочется обмотать цепь вокруг его шеи, вставить ему в рот распорку и слушать, как он рычит точно так же вокруг моего члена.

Но это помешало бы нашей беседе.

Я сглатываю, пытаясь вернуть контроль над собой. Он окончательно уничтожен. Ощущать Люсьена, прижатого ко мне вот так — чистейшая пытка. Я никогда не позволял себе этого удовольствия и никогда не позволил бы ему забрать его. Но он забирает.

Конечно же, в том, что он забирает это у меня, нет моей вины.

— Мне двадцать восемь лет, — говорит он мне прямо в губы. — Я взрослый мужик, Джаспер.

— А мне сорок два. Это немалая разница, Люсьен, — встречаюсь с ним взглядом, напуская на себя уверенность, которой не чувствую.

— Иден всего двадцать семь, она даже моложе меня.

Моя грудь сжимается от капризных интонаций в его голосе.

— Иден не является и никогда не была моей пациенткой. И от её возраста я тоже не был в восторге. Но это не имеет значения — между мной и Иден ничего нет.

Люсьен проводит языком по смыку моих губ, и я содрогаюсь, после чего свирепо смотрю на него за такую дерзость.

— Лжец, — он снова толчком прижимается бёдрами ко мне с беспомощным стоном. — Я видел, как ты пялился на её подтянутую задницу. Тебе нравятся её большие глаза и хорошенькая грудь. Тебе нравится, что она любопытна, нервничает и принадлежит тебе, так что ты можешь делать с ней всё, что захочешь. Тебе нравится, что она молода.

Он смотрит на мои губы, и я снова поражён, когда он опускает руку и обхватывает ладонью мой член через брюки, ревниво поглаживая его по всей длине. Нетерпеливо он расстёгивает молнию и просовывает руку внутрь, пока не касается голой кожи, словно ребёнок, жадно тянущийся за каждым кусочком сладостей, пока родители не видят.

Моё дыхание вырывается со свистом. Где-то внутри есть возражения. Я должен остановить это. Но его рука, сжимающая мой член, душит мои мысли.

— Но это не только для неё. Это и моё тоже. Ты сам сказал, что хочешь меня. Нахуй твой контрперенос, Джаспер. Жизнь слишком коротка.

Он грубо, карающе гладит меня, и по мере этого давление, удерживающее меня у стены, ослабевает. В считанные секунды я переворачиваю его, и он оказывается там, где и должен быть. Подо мной. Его рука всё ещё в моих штанах, и я смыкаю пальцы на его горле. Едва удерживаюсь, чтобы не закатить глаза, и не могу остановить себя, трахая его кулак.

— Я должен выпороть тебя до мяса за то, что ты так хватаешь меня, — шиплю я.

Он делает ещё одно долгое, твёрдое движение рукой, и моя предсеменная жидкость покрывает его ладонь.

— Чтобы ты меня наказывал, я должен был бы быть твоим сабмиссивом, — дразнит он.

Этот удар попадает в цель. Больно. Я потерял контроль над этим разговором, над этим спором. Над самим собой. Запутываю пальцы в его волосах и закидываю его голову назад.

А затем впервые прижимаюсь своими губами к его губам.

Это приносит облегчение, — затишье в буре, прорыв плотины. Я не нежен. Беру его рот своим языком, наказываю его зубами. Люсьен отвечает на поцелуй отчаянно, голодно, втягивая меня. Его ярость тает под этим напором, и рука, ласкающая мой член, смягчается ровно настолько, чтобы это вызвало головокружение. Его борода щетиной колется о мой подбородок.

Мой оргазм быстро нарастает, и я стону ему в губы. Прошло больше пяти лет с тех пор, как кто-либо касался меня подобным образом. Возможно, меня никогда так не касались.

Люсьен снова отталкивает меня, и это застаёт меня врасплох настолько, что я спотыкаюсь. Он опускается на колени и берёт меня в свой обжигающий, мокрый рот прежде, чем я успеваю его остановить.

Неправильно. Неправильно. Всё это неправильно. Я не должен позволять этому происходить.

Смотрю вниз, сжимая его волосы и готовясь сорвать его с себя, когда он поднимает глаза. Эти голубые глаза топят меня. Мой член мокрый там, где он касается его губ, а его рот подобен печи. Вместо того чтобы оторвать его от себя, я трахаю его в рот, будто в наказание, уставившись на него, пока он принимает меня. Он умело, жадно водит языком по мне. Жадный, жадный мальчишка.

Как он смеет дарить такое наслаждение?

Как он смеет рушить и уничтожать каждое обещание, которое я когда-либо давал?

Его горло сжимается вокруг головки моего члена, когда он сглатывает, и это добивает меня. Яйца сжимаются, и, проникая глубоко в него, я изливаю каждую грязную фантазию и каждое нарушенное обещание прямо в этот идеальный рот. Кончаю тяжело, с чувством вины, и заканчиваю, прерывисто дыша от стыда.

Закрываю глаза рукой, словно это может затмить зрелище моего предательства, пока прихожу в себя. Моё грохочущее сердце начинает замедляться, и мысли снова проясняются. Я спотыкаюсь, выходя из губ Люсьена, и хватаюсь за свои мятые брюки, поворачиваюсь и натягиваю их обратно.

Что я наделал?

— Джаспер?

Едва сдерживаю вздрагивание от неуверенного голоса Люсьена. Я должен подойти к нему сейчас, быть хорошим домом. Я должен как-то успокоить его и сказать… сказать что? Он получил то, чего хотел. То, что, как ему казалось, он хотел. Контролировал ситуацию здесь я. Власть у меня. Я был тем, кто должен был это остановить.

Я не могу смотреть на него. Не могу стоять — мне кажется, он высосал мои колени и мой позвоночник через член. Тяжело опустившись в кресло, я уставляюсь на экраны, желая расплакаться впервые с тех пор, как понял, что моя жена умерла.

— Джаспер, я знаю, что всё это немного… вышло из-под контроля, но нам следует поговорить. Это… Это же хорошо.