В западне (ЛП) - Куинн Ребекка - Страница 54

Желая, чтобы он продолжил говорить, я молчу и сосредотачиваюсь на доске. Фигуры Джаспера кажутся активнее задействованными — и куда более открытыми. Мне хочется вывести в игру больше своих фигур, я чувствую себя робкой и загнанной за линию пешек.

Передвигаю коня на F6.

— Я выросла в трейлерном парке, — говорю я. Глубоко вдохнув, продолжаю: — Моя мать была наркоманкой, я не знаю, кто был моим отцом, и после моего рождения она оставила меня с бабушкой.

— Какой была твоя бабушка? — Джаспер передвигает ферзя на B3, снова ставя сразу несколько моих фигур под прямую угрозу.

Тревога скользит по внутренностям, словно масло. Мне нужно защититься, и я вывожу ферзя на E7, чтобы прикрыть пешку от его слона.

— Нормальной, пока я соблюдала её правила. Но я следила за манерами и ходила в церковь, когда она велела, так что проблем у нас не было.

Его ресницы затеняют глаза, а когда он снова поднимает взгляд, между бровями залегает складка.

— То, что я сказал тебе в библиотеке о твоих манерах… это не имело никакого отношения ни к тому, что ты сказала, ни к тому, что сделала, Иден. Прости, если задел больное место. Я был расстроен из-за другого, а когда меня застают врасплох, у меня есть неприятная привычка становиться жестоким.

Я внимательно смотрю на него.

— Это один из тех недостатков, о которых ты говорил раньше? Которыми ты не особенно гордишься?

Он отводит невидящий взгляд к чайнику, остывающему на столешнице.

— Один из них, — тихо говорит он.

— Я познакомилась со своим мужем Генри, когда мне было восемнадцать, — негромко продолжаю я в ответ. — Он был красивым, богатым, и мне казалось, что он невероятно добрый, раз оказал мне великую честь и вытащил из нищеты. Он так старался помочь мне легко вписаться в его мир. Исправить… всё моё постыдное поведение, — горло болит, сколько бы я ни сглатывала. — А взамен я его обожала.

Я снова запинаюсь. Как унизительно это признавать.

Вместо того чтобы забрать ферзём ещё одну фигуру, Джаспер передвигает оставшегося коня на C3. Отвлёкшись, я пытаюсь понять, что он делает. Я открыта, и не понимаю, почему он не атакует.

— Когда ты понял? — спрашиваю, отчаянно желая хоть немного сравнять позиции. — Что тебе нравится… Что ты…

— Садист? — его лицо слегка светлеет от едва заметного веселья. — Пугающее слово, правда?

Конечно, его это забавляет — он ведь находится с безопасной стороны плети.

Джаспер, кажется, обдумывает ответ.

— Довольно рано — точно с того возраста, когда я вообще начал думать о сексе. Я не помню времени, когда в моей голове это было отделено от боли.

На мгновение он замолкает, и кажется, будто собирает вокруг себя тени, становясь неподвижным и слегка пугающим.

Чем-то нечестивым, но божественно достойным поклонения.

— По мере того как я взрослел, я учился. Моё тело требовало контроля, требовало боли. Жаждало её, как воздуха или воды. Это не было просто желанием… это было призванием, — его глаза блестят в мягком свете. — Я видел красивые вещи и хотел их сломать. Я видел красивых людей и хотел, чтобы они оказались под моим лофером13 и молили о пощаде. Я хотел слёз и капитуляции, — его губы сжимаются в тонкую линию, и тени сгущаются. — Ты даже не представляешь, как сильно это меня пугало.

Я вздрагиваю от удивления, и он слабо улыбается моей реакции, но в этой улыбке нет ни капли веселья.

— Я думал, что я злой, — признаётся он. — Только злодеи хотят причинять людям боль. Я годами хоронил это в себе, боясь слишком внимательно присматриваться к собственным желаниям. Что, конечно, было глупо — только через понимание приходит принятие. Мне понадобилось много времени, прежде чем я осознал, что подойдут не любые слёзы. Не любая боль способна унять эту тоску в моей душе. Они должны были быть отданы добровольно. Свободно и с благодарностью.

Джаспер расправляет плечи, и я понимаю, что ему некомфортно. Он снова направляет на меня свой проницательный взгляд.

— Прости. Я плохо это объясняю. Мне никогда раньше не приходилось облекать всё это в слова.

— Ты объясняешь прекрасно, — пульс дрожит, и я едва заметно качаю головой.

Свободно и с благодарностью. Впервые я задумываюсь, насколько сильное удовольствие должен испытывать мазохист, чтобы боль превратилась во что-то, о чём он сам начинает просить.

На доске я внезапно вижу, насколько хитрым был его ход. Если он двинет коня вперёд, мне будет ужасно трудно защитить основные фигуры. Но большинство защитных ходов всё равно оставляют меня в его власти.

Я передвигаю пешку на C6, заранее не позволяя его коню продвинуться.

— Хорошая девочка, — тихо говорит он, и от похвалы я просияю.

В его выражении что-то вспыхивает, когда он видит мою улыбку. Интересно, подбадривал бы он меня, причиняя боль? Какое утешение было бы между мучениями?

Мне становится жарко, и я поправляю очки на переносице.

Джаспер передвигает второго слона на G5, угрожая моему коню.

— Как ты познакомилась с мужем?

Моё возбуждение мгновенно гаснет.

— А. Генри набивал внеклассными занятиями заявление в Йель, поэтому мы познакомились в доме престарелых, куда перевели мою бабушку, — при упоминании Йеля брови Джаспера едва заметно дёргаются, и моя улыбка становится язвительной. Да, только самое лучшее для моего дорогого мужа. — Генри… заинтересовался мной. Я до сих пор не совсем понимаю почему. Его родители были с ним довольно суровы, и, думаю, ему нравилось играть героя. Его семья была богатой, понимаешь, и ужасно образованной.

Джаспер переводит взгляд на доску, но всё его тело остаётся нарочито неподвижным. Я знаю, что он внимательно слушает.

Небрежно машу рукой, хотя от унизительных воспоминаний горло сжимается.

— Боюсь, всё очень предсказуемо. Он был добр ко мне и с такой готовностью «учил» меня становиться лучше — разумеется, в их понимании. Как мне одеваться, разговаривать и есть, чтобы вписаться в его мир. Хотя это всё равно ничего не изменило. Его родители меня ненавидели.

Больно вспоминать те первые годы. Господи, какой же наивной я была. Просто глупенькая девчонка.

Может, я совершаю ошибку, рассказывая всё это Джасперу.

Я изучаю его ход. Если он заберёт моего коня, я смогу взять его слона. Равноценный ли это обмен? Могу ли я позволить себе отдать эту фигуру, если он отдаст мне одну свою?

Заполняя оставленную мной паузу, Джаспер говорит:

— Мне понадобилось много времени, чтобы дать название тому, что мне было нужно. Тому, кем я был. Садист. Ещё и доминант, но это оказалось проще принять и во многих отношениях даже стало облегчением. Но когда мне наконец показалось, что я во всём разобрался, мне хотелось только одного — испытать это на практике. Найти, так сказать, другую сторону своей монеты, — уголок его рта кривится. — Проблема, конечно, была в том, что разновидностей мазохистов и сабмиссивов ничуть не меньше, чем садистов и доминантов.

— Правда? — любопытство пробивается сквозь неприятные воспоминания. — Я думала… Наверное, я думала, что ты либо такой, либо нет.

Рассеянно Джаспер проводит пальцем по нижней губе, задумчиво меня разглядывая, а я пытаюсь перестать представлять, какая она на вкус. Интересно, какой именно он садист?

— Не совсем. Некоторым сабмиссивам нужен доминант постоянно, а другим интересно отдавать контроль только во время секса. Кому-то нужно сочетание и того и другого. Одним нравится бондаж, другим — унижение. Кто-то любит похвалу, а кому-то нравится, когда на него охотятся.

Опуская руку, он обхватывает пальцами подлокотник кресла, а моё сердце сбивается и начинает биться быстрее. Мне хочется спросить, что значит, если всё перечисленное звучит невероятно заманчиво… но мне неловко от того, каким может оказаться ответ.

Смутившись, я передвигаю пешку на B5.

И тут же испытываю неловкость из-за того, насколько очевиден этот ход. Он без труда его раскусит.

— С мазохистами то же самое, — продолжает он, наблюдая за мной. — Некоторым нравятся определённые виды боли — жгучая, тупая, от жара, от пореза или сочетание нескольких видов. Одни стремятся войти в сабспейс14, другие его ненавидят. И степень боли, которая им нравится, тоже бывает разной… Нет, всё не так просто, как «нравится» или «не нравится».