В западне (ЛП) - Куинн Ребекка - Страница 25

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 166

Не зли крупных хищников.

Смотри, слушай и учись…

и, может быть, они не сожрут тебя заживо.

Следующая неделя пролетает быстро, и бо̀льшую часть времени я предоставлена сама себе. Дом и Бо ушли на следующий день после моего прибытия, чтобы раздобыть кое-какие необходимые вещи, а Лаки, кажется, проводит бо̀льшую часть времени на охоте. Однажды он даже вернулся, ухмыляясь, таща за собой тушу оленя весом около пятидесяти килограммов, и затащил её в вонючий сарай для мяса, который я стараюсь избегать. Джейкоб прячется в своей мастерской в большом амбаре, и лишь редкий лязг да громкое ворчание напоминают мне о его присутствии.

После того как остальные ушли, Джаспер был по-деловому услужлив: показал мне, где найти свежие бинты для руки, и устроил короткую экскурсию по саду, уход за которым я предложила взять на себя. После этого он в основном держался на расстоянии… за исключением того, что через день я получаю новую книгу с аккуратными рукописными пометками на полях. Библиотекарю во мне захотелось плакать, когда я впервые их увидела, но почему-то я ничего не сказала.

Возможно, потому что в аккуратных завитках его почерка сквозь страницы проступает острый, озорной юмор. Видеть моих старых друзей — «Франкенштейна», «Хоббита», «Гордость и предубеждение» — глазами Джаспера оказалось соблазнительно интимным опытом.

Я узнала, что он сочувствует недостаткам Виктора Франкенштейна и что его сердце разбивается из-за нескончаемого отвержения существа, которое он ненавидит с какой-то почти болезненной, затягивающей силой, не совсем понятной мне, но бесконечно меня завораживающей. Я знаю, что он не разделяет безрассудной тяги Бильбо к приключениям, предпочитая размеренный ритм и тихую жизнь хоббитов Шира. А ещё я выяснила, что он обожает слово «пылко» и считает Элизабет Беннетт «дерзкой плутовкой» — эта приписка заставила меня расхохотаться.

Иногда по вечерам я даже устраиваюсь клубочком в гостиной внизу перед потрескивающим огнём, и он присоединяется ко мне, элегантно расположившись в большом кресле напротив. Мы молча перелистываем страницы и потягиваем горячий чай, а я изо всех сил стараюсь не пялиться на него в мерцающем свете огня. И ещё сильнее стараюсь не замечать скрытого намерения в его тёмных глазах, когда он смотрит в ответ. Мужской потребности под его холодной сдержанностью.

Несмотря на своё любопытство, я благодарна за его молчание — за пространство, которое они все мне дали. Мне нужно было перевести дух. Несмотря на их дистанцию, я всё ещё чувствую себя ошеломлённой. Ошеломлённой этим новым миром, их историей, внезапным и резким смешением горя и облегчения из-за потери моего убежища последних четырёх лет.

Но больше всего меня ошеломляют они.

Мужская энергия ощущается в каждом уголке и каждой линии этого места: в инструментах, оружии и строгой системе безопасности, в изобилии мяса и размере всей их одежды в корзине для стирки, вплоть до чистых, приятно мужских запахов, которыми пропитан дом.

Всё это может быть подано элегантно.

Аккуратно. До неприличия дорого. Но ошибиться невозможно.

От этого я чувствую себя странно. Подчёркнуто женщиной. Каждый пример их жёсткой дисциплины заставляет меня особенно остро осознавать собственную мягкость. Высота, на которой они держат душевую лейку, напоминает мне, какая я маленькая. Даже размер и вес тяжёлых дверей заставляют меня чувствовать себя хрупкой. Это мужской дом, и совершенно невозможно не заметить, что это пространство принадлежит мужчинам.

Меня вырастила бабушка, а за весь свой брак я прожила с мужчиной едва ли больше года в общей сложности, и в нём не было ни капли такого мужественного присутствия. Я никогда не чувствовала ничего подобного. И после нескольких лет, когда мне приходилось рассчитывать только на себя, нести бесконечную ответственность, жить среди грязи и тяжёлого труда, так приятно позволить себе быть мягкой. Совсем немного. Хотя бы ненадолго.

Дни идут, и, получив возможность подумать и расслабиться, я прихожу к неприятному осознанию: несмотря на ошеломляющий натиск всего нового, я не чувствую здесь угрозы. А если и чувствую, то каким-то тайным, восхитительным образом, в котором с трудом признаюсь даже самой себе. Я чувствую себя защищённой. Податливой. Мне хочется уступить окружающей меня силе. Хочется смягчить часть этой суровости, как-то уравновесить её, хотя я пока не знаю, с чего начать.

Или вообще позволено ли мне оставлять здесь подобный след при строгих, подчинённых условиях нашей сделки.

То, что я связана их правилами, беспокоит меня, но я никак не могу понять почему. Между строгой бабушкой и мужем-перфекционистом я должна была привыкнуть жить по чужой прихоти. Почему теперь это кажется таким странным? Возможно, я просто отвыкла. В конце концов, я уже давно сама принимаю решения.

Словно за последние несколько лет у меня выросла новая кожа — толще и крепче прежней, почти стальная. Возможно, моя старая кожа теперь просто слишком тонкая, слишком мягкая, чтобы удержать меня внутри.

Смогу ли я заставить себя снова стать той, кем была раньше?

Хочу ли?

Эти мысли неприятны, но в конечном счёте бесполезны. Я знаю, на что согласилась, и мои чувства не имеют значения. Имеет значение выживание. И, может быть, если мне очень повезёт, у меня появится шанс больше не быть одной. Думаю, ради этого я могу отказаться от своей независимости.

Я должна.

Я не выдержу ещё одного года в одиночестве.

Со временем мои дни обретают спокойный ритм. Я с головой ухожу в работу в огромном огороде, наслаждаясь знакомым занятием среди всей суматохи последних недель. Ухаживаю за своими уже почти зажившими ранами и развлекаюсь на этой нелепо роскошной кухне. Великолепие моей комнаты до сих пор не перестало меня поражать, и каждый вечер я отмокаю в обжигающе горячей воде, наслаждаясь мягким мылом и ароматными маслами.

И терплю свою самую нелюбимую обязанность, которую сама на себя взвалила, — стирку и починку одежды. Сегодня я решила перетащить большую лохань к яблоне, чтобы работать на улице. Занятие это грязное, а мне надоело отмывать мыльную пену с пола прачечной.

Так что теперь я сижу на улице, по локоть в мыльной воде, пока сумерки окрашиваются в пурпур и лунный свет. За дымкой над высокими деревьями начинают подмигивать яркие звёзды, а температура опустилась достаточно, чтобы яблочный ветерок ощутимо кусал кожу.

Я надеюсь, Джейкоб скоро сможет починить сломанную стиральную машину, о которой упоминал Лаки, хотя то, как Джейкоб нахмурился, увидев меня несколько дней назад за стиркой, не особенно внушает надежду, что он захочет мне помочь. Одно воспоминание о том, как я неловко помахала ему рукой, а он резко прошагал мимо, до сих пор заставляет меня съёживаться.

Подавив вздох, я вытаскиваю из корзины последнюю вещь — и краснею, обнаружив пару чёрных боксеров.

Мне правда нужно перестать так реагировать.

Но как бы я ни старалась погрузиться в работу, незнакомое напряжение внутри закручивается всё туже и туже.

Сегодня моя передышка закончилась.

Дом и Бо вернулись около часа назад. Лаки готовит большой ужин из оленины. Никто не сказал об этом прямо, но я знаю, что пора определяться с расписанием.

Сегодня ночью мне придётся спать с одним из них.

Боже. Я когда-нибудь так нервничала? Не могу понять, возбуждена я или напугана. Или и то и другое. Или, может быть, каким-то образом меня возбуждает именно то, что мне страшно. Эту мысль я тут же закапываю поглубже, потому что она слишком скандальна, чтобы о ней размышлять.

И чем больше я зацикливаюсь на своей нервозности и стыде из-за того, что собираюсь сделать, тем более влажной и ненасытной становлюсь — что ж, это я тоже могу проигнорировать.

Прижав ладонь к животу, я решаю, что пора наконец набраться смелости и, хотя сделать это было бы проще, будь у меня сейчас хотя бы какие-нибудь трусики, тянуть дальше уже нельзя.