Кина не будет - Каневский Александр Семенович - Страница 2

— Так… сразу… неожиданно.

— Почему неожиданно? — возразил грузчик Тимур. — Мы ведь тебе ко дню рождения пижаму полосатую подарили, чтобы привыкал. Решётки на окна поставили.

— Я в институт геронтологии ложусь, — продолжал канючить Перловый. — Мне уже палату приготовили, двухместную.

— Мы тебе лучшие условия создадим: будешь в одиночке сидеть!

Видя, что Перловый уже окончательно покорился, завбазой заговорил по-деловому:

— Значит так, зарплата тебе будет по-прежнему начисляться — мы тебя объявим почётным членом нашей бригады. Часть денег — семье, часть — на книжку, как в заграничной командировке. Плюс двадцать процентов северных.

— А за выслугу лет?

— Это будет зависеть от срока.

— Сын у меня весной на юридический поступать собирается.

— О семье не беспокойся, ею займутся Тимур и его команда. Сына — в институт, жене — путёвку в Цхалтубо, дочку в «Артек», маме — персональную пенсию. Но ты тоже время не теряй. Пересчитай все свои сберкнижки и сдай их на хранение в нашу общую библиотеку. Шубы — в ломбард, хрусталь по родичам развези.

— Я его ещё с прошлого раза не забрал.

— Вот и ладушки. И ни о чем не тужи. Это раньше было страшно сидеть, а теперь… Спутники запускаем, реки перекрыли, БАМ построили. В какое время сидеть будешь, а?

Завбазой открыл сейф и стал перекладывать его содержимое в подставленный Ханыгиным рюкзак.

— Вот твоя амуниция: тёплое финское бельё, две пары, для тюрьмы. Канадская дублёнка — для Севера. Меховые унты. А это. — Он раскрыл холодильник и вытащил оттуда кошёлку, набитую снедью. — Это тоже для тюрьмы: тюрпаёк. Здесь кетовая икра, астраханский балычок, испанские маслинки. Споём на посошок.

Негромко затянули:

Перловый растрогался.

— Хорошие вы друзья. Трудно мне будет без вас.

— Через годик к тебе Ханыгин приедет, его очередь.

Снова продолжали:

— На кого доносит? — испуганно спросил Тимур.

Наступила пауза. Все задумались.

В этот момент дверь распахнулась, вошёл ревизор. Сотрудники базы замерли в ожидании приговора.

— Ревизия окончена! — Ревизор обвёл всех грозным взглядом, углядел рюкзак и кошёлку, подошёл, заглянул, остался доволен. — Уношу из вашей базы самые хорошие впечатления!

Надел рюкзак, взял кошёлку и пошёл к выходу.

Все, стоя навытяжку, молча провожали его глазами. Только завбазой растерянно пролепетал:

— Так кто же все-таки в этом году будет сидеть?

Дождался

Кабинет. За письменным столом — директор. В кабинете трое посетителей. Директор категорически заявляет:

— Не могу!

— Но Пал Петрович!.. — пытается повлиять на него один из посетителей. Директор рубит ладонью воздух.

— Не хочу! Не могу я этого, не имею права!

Опечаленные посетители покидают кабинет. Секретарша передаёт ему какое-то письмо. Он внимательно читает, и на лице у него появляется счастливая улыбка.

— Наконец-то!.. — радостно выдыхает и решительно приказывает: — Всех тех троих зовите сюда, зовите!

Секретарша выбегает в приёмную. Кричит:

— Товарищи!.. Товарищи!.. Заходите!.. И вы заходите! И вы!..

Трое уже знакомых нам посетителей входят в кабинет. Директор обращается к первому:

— Итак, вы просите деньги на строительство Дома культуры?..

Тот поспешно поясняет:

— Пал Петрович, молодёжи просто некуда деваться, а смета до сих пор не согласована с управлением!

— А зачем согласовывать? Я её сам сейчас утверждаю. И даю дополнительные средства на строительство стадиона.

Решительно подписывает бумаги. Ошеломлённый проситель только и может благодарно произнести:

— Пал Петрович!..

— О молодёжи нужно заботиться!..

— Спасибо, Павел Петрович!

Счастливец покидает кабинет.

— Что у вас? — спрашивает директор у следующего. Тот умоляюще:

— Разрешите хотя бы в лабораторных условиях проверить мой метод.

— Нет, нет. Мы его внедрим сразу по всем цехам! Иначе задержится. Если не рисковать, будем топтаться на месте.

Подписывает распоряжение. Обращается к оставшемуся третьему:

— Что у вас?

— Павел Петрович, поговорите с технологом, пусть хамить перестанет, он людей травмирует.

— А здесь разговоры не помогают. — Поворачивается к секретарше. — Тамарочка, подготовьте приказ об увольнении главного технолога…

Секретарша в растерянности разводит руками.

— Но…

Директор сурово прерывает её.

— Что «но», что «но»?.. У него что, дядя в министерстве?.. Мне на это наплевать!

Третий счастливый посетитель покидает кабинет. Секретарша подходит к столу, садится напротив шефа.

— Павел Петрович! Я вас сегодня не узнаю! Я вас просто не понимаю. Что с вами происходит?

Радостно улыбаясь, директор произносит монолог:

— Двадцать лет я сидел в этом кресле и ни разу не принял самостоятельного решения. Всё ответственности боялся. Всё ждал своего часа и вот, наконец, дождался! Зовите ко мне всех, кому я отказывал, — всё разрешу, всё подпишу, всё санкционирую. Полжизни руки были связаны — хоть полдня поработаю по-настоящему… — Объясняет: — На пенсию меня отпускают, с завтрашнего числа!.. Поэтому за всё, что я сделаю сегодня, завтра отвечать будет другой!..

Встаёт, указывает на пустое кресло, как бы освобождая его для своего преемника.

Изолированная ведьма

Квартира. Прихожая. Звонок в дверь. Появляется хозяйка квартиры: пожилая блондинка, вся голова — в бигуди. Открывает дверь. Входит деловой мужчина в шляпе, с портфелем. Представляется.

— Здравствуйте! — приподнимает шляпу. — Я из домоуправления. Это вы писали жалобу на гражданку Воробьёву?

— Я.

— Мне поручено уточнить некоторые факты, изложенные в вашем заявлении. — Достаёт из портфеля её заявление, читает: — Первое: правда ли, что Воробьёва систематически сыплет в ваш борщ стакан соли?

Хозяйка со вздохом отвечает:

— Правда. Она мне из борща рассольник делает.

— Так. — Мужчина ставит птичку на заявлении. — Второе: верно ли, что она отравила вашу кошку?

— Кота, — уточняет хозяйка. — Мурзиком звали.

— Так. — Посетитель делает вторую пометку на заявлении. — И, наконец, третье: правда ли, что гражданка Воробьёва заперла вас в ванной комнате и не выпускала до вечера?

— Было такое. Даже в туалет не выпускала.

— Ну что ж, картина ясна. — Посетитель сделал третью пометку и спрятал заявление в портфель. — С таким человеком, конечно, жить невозможно.

— Сплошная мука! — уточнила хозяйка.

— Согласен. Остаётся только увидеть гражданку Воробьёву. Она дома?

— Дома, дома.

— Попросите её, пожалуйста, сюда.

Хозяйка удивилась:

— А чего просить? Я же здесь.

— Вы-то здесь, но для полной ясности нужна ещё и Воробьёва.

— Так ведь Воробьёва — это я.

— Вы?! — Посетитель явно ошарашен.

— Ну да. Я — Воробьёва.

— По-по-погодите… Я не понимаю. Вы — Воробьёва?

— Ну да, я — Воробьёва.

— А жалобу писали на… на Воробьёву?

— На неё, подлую.

— Выходит, вы сами на себя писали?

— Ага.

Он всё ещё в лёгком шоке.

— Но зачем?

Удивляясь его непониманию, она объясняет:

— А на кого мне ещё писать?.. Квартира-то отдельная, соседей нет. Надо как-то выходить из положения.

— И всё-таки, отчего вы на себя такое наговорили?

— С горя. Ведь как я раньше жила!.. Да у нас не квартира была, а коммунальный рай! Выйдешь, бывало, на кухню, душа радуется: четыре плиты, восемь столиков, шестнадцать хозяек! Вот это размах! С одной поссоришься, другой насолишь, третьей чайник перевернёшь!.. И от жизни не отстаёшь, всегда в курсе: кто любится, кто судится, кто где бывает, кому что пишут!.. Жила бы так двести лет, если бы дом не снесли, а меня не изолировали…