Школа благородных девиц Терезии Ольденбургской (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 2

Тут великая княжна понурилась, и на шелковый платок в ее руках закапали слезы:

— Тетушка, это я виновата в том, что месье Пешков умер! — прошептала она.

— Как? — не на шутку испугалась Терезия.

— Месье был очень добрым и позволял мне и Сандро шутить с ним… Однажды Сандро в шутку натянул невидимую веревку, а я знала и не предупредила. Месье упал и сильно стукнулся головой. Потом долго жаловался на головные боли, а через месяц… умер. Мадемуазель осталась совсем одна. Маменька обещала послать ей какую-нибудь помощь или исхлопотать пенсию, но позабыла. А я… — Минни снова всхлипнула, и Терезия обняла девочку, понимая, что, скорее всего, никакой вины племянницы в произошедшем нет. Учитель словесности мог болеть давно, а неудачное падение лишь обострило ситуацию. Но барышня, закончившая Павловский институт с отличием, имеющая опыт работы, и не замужем? Это интересно и может быть полезно.

— Минни, скажи мне, — когда племянница успокоилась, ее светлость решила прояснить кое-какие моменты, — отчего мадемуазель не вышла замуж? Она нехороша собой?

— О, нет, тетушка, мадемуазель приятна внешне, очень любезна и образованна. Только у нее совсем нет приданого. Месье Пешков очень старался скопить для нее хоть немного, но он был такой рассеянный, все время все терял. Однажды маменька подарила ему на Рождество новую шубу, потому что он ходил в старом потертом пальто, и это уже стало неприлично… Месье пошел домой и потерял ее где-то в переулке…

Герцогиня сдержала скептический хмык.

Юная племянница выкладывала официальную версию: «потерял», а Терезия Борисовна склонялась к другой — «проиграл».

Вот почему барышня после завершения обучения поспешила уехать. Отец не знает, сколько она зарабатывает, и не просит денег. Хотя бы лично. С этой точки зрения становилась понятна и ранняя смерть учителя словесности — азартные люди обычно нервные, холерического типа. Легко возбуждаются, легко гаснут. Если месье накануне проиграл… апоплексический удар или остановка сердца — нередкая ситуация.

Значит, барышня приехала на похороны в разгар учебного года и потеряла место. Что ж, стоит взглянуть на девушку и составить о ней собственное мнение. Выбор у герцогини небольшой. Дворянок, готовых возиться с бастардами, не так и много. Что если мадемуазель Пешкова способна удивить?

Через четверть часа в гостиную пришла взволнованная великая княгиня:

— Терезия! — она радостно обняла родственницу. — Прошу прощения, что задержалась. Надеюсь, Минни не дала вам заскучать?

— Племянница отлично меня развлекла, — заверила герцогиня, — но я спешу, задержалась только поздороваться. Прошу прощения, все еще решаю вопросы с благотворительной школой!

— О, Терезия, позволь и мне принять участие! Я сегодня говорила с Михаилом… — Великая княгиня вынула из кармашка на поясе свернутую в трубочку бумагу: — Вот, мы поддерживаем твой проект небольшой суммой и кое-какими материалами. Здесь все!

— Большое спасибо! Восторг! — дамы обнялись, и герцогиня неторопливо покинула гостиную.

Внизу, у подножия парадной лестницы, она остановила молоденькую фрейлину:

— Мадемуазель, прошу вас узнать для меня адрес мадемуазель Пешковой, дочери покойного учителя словесности. Я хочу выразить ей свои соболезнования!

Девушка присела в книксене:

— Ваша светлость, если позволите, я сейчас узнаю. Куда вам прислать адрес?

— Я подожду, — улыбнулась герцогиня.

Глава 1

«Лучше иметь доходный дом в Петербурге, чем золотые прииски на Урале» — шутливая фраза врезалась в голову и звучала в ней эхом, странно беспокоя.

Александра Николаевна осторожно повернула голову, прислушалась к непривычной тишине и потянулась к тумбочке — взять телефон. Не гудели трубы, не дергался в припадке старенький холодильник, даже машин не слышно! Неужели ночью отключили электричество во всем районе?

Вместо привычного гладкого шпона под рукой оказались… доски! Вздрогнув, женщина осторожно открыла глаза и приподнялась, зная, что резкое движение может вызвать головокружение. Не девочка уже — семьдесят пять лет! Приходится носить себя осторожно, точно хрустальную вазу.

Так, в комнате темно, очки неизвестно где, и лежать жестко… Особенно почему-то давит талию и грудь… Медленно, помогая себе руками, женщина села и тут же уставилась на свои руки. Вернее, на чужие — тонкие, изящные, с аккуратно подпиленными ногтями и… кружевными манжетами! Откуда такая роскошь? Кружево явно ручной работы, хлопковое, но изящной вязки, и сами манжеты аккуратно пришиты к рукавам маленькими стежками — когда-то маленькая Сашенька пришивала таким образом манжеты к школьной форме!

Повозившись на полу, женщина встала и принялась хлопать по себе руками. Платье! С корсетом! Темное — в полумраке не различить цвет. Талия, ох, такая талия была у нее в семнадцать! Узкие запястья с красивым перепадом кисти: «аристократические» — говорила мама, «браслетные» — вторила ей бабушка. Волосы? Ох-х-х, шпильки вонзились в кожу головы и причиняли массу мучений!

К удивлению Александры Николаевны, когда она вынула из волос все заколки, на плечи ей упали не локоны, а косы, закрепленные черными лентами. Ох, что же там за прическа была, если косы оставались тугими?

Осторожно ступая, женщина подошла к окну, отодвинула штору и выглянула. Занимался рассвет. Серый, жемчужный свет окрашивал удивительно знакомое желтое здание напротив. Дом Голицына на Фонтанке? Петербург? Как она тут очутилась? В последний раз она была тут лет двадцать назад — сопровождала внука на каникулах. Заодно прошлась возле доходного дома, в котором в молодости жила ее прабабушка Александра. Бабуля, помнится, рассказывала шепотом, что прабабушка была дворянкой и даже закончила Павловский институт. Потом почему-то уехала в провинцию, вышла там замуж и в столице бывала редко.

Но память об этом городе у нее осталась. Бабуля училась в Петербурге, мама всю жизнь рвалась туда же, хоть и не получилось. Сама же Александра с первой студенческой поездки влюбилась в этот город, но… Не смогла остаться. Зато привозила сюда дочь, потом внука, долго бродила по потертым мостовым, и ей казалось — она уже была на этих улицах и даже жила в домах, выстроенных «единой фасадой».

Так что же все-таки случилось? Почему она здесь? Или это мираж? Сон?

Александра Николаевна потерла гудящую голову, поморгала, даже попыталась протереть толстое зеленоватое пузырчатое стекло. Не помогло. Облитый лучами рассвета желтый дом с белыми колоннами оставался на месте. А еще гранитная набережная с чугунными решетками, огромное количество лодок и барж — неуклюже-деревянных, просмоленных, бесшумно плывущих в утренней дымке.

Откинув занавеску шире, женщина потянулась открыть окно и снова застыла. Рама не открывалась! Двойная рама, старательно утыканная паклей и заклеенная полосками ткани! Да в эпоху пластиковых окон такого быть не могло!

Вздохнув, она повернулась лицом в комнату и осмотрелась, насколько позволял тусклый свет. Квадратное помещение с двумя окнами выглядело весьма… аскетично. Узкая кровать, покрытая серым, даже на вид колючим одеялом. Икона в углу на полочке, а под ней лампадка на крючке. У второго окна письменный стол с чернильным прибором и какие-то книги. У входа сундук, рядом шкафчик, похожий на комод, и отдельно, за занавеской, тумба для умывания. Откуда-то женщина знала, что в этой неприглядной тумбе стоит ночной горшок, который утром пораньше следует вынести на черную лестницу, к «ретираде». Девице ходить туда неприлично, а служанки у нее нет…

Служанки? Кто она вообще?

Над умывальной тумбой тускло поблескивало зеркальце в аккуратной деревянной рамке-подставке. Александра Николаевна осторожно подошла к нему и уставилась на себя.

Бледная девушка лет двадцати с небольшим. Большие усталые глаза, довольно светлые волосы, очень белая кожа… Строгий воротничок с узкой полоской белого кружева, ряд мелких пуговиц, обтянутых тканью, узкие рукава, прикрытые оборкой на уровне плеч, круглые юбки и очень узкий корсет — не это удивило или напугало Александру. На миг ей показалось, что она смотрит не в зеркало, а на старинную фотографию в резной деревянной рамке… Вернее, на дагерротип, который хранился у бабушки, потом у мамы, а потом у самой Александры за подкладкой старинного кожаного сундучка. Сверху всегда были навалены нитки, пуговицы, иголки… А на дне хранился единственный сохранившийся портрет прабабушки Александры. Вот на нее Александра Николаевна сейчас и смотрела.