Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана - Страница 98

Это оказалось очень бережно, почти не травматично. Все равно как заняться любовью, а не изнасиловать. Именно такое сравнение пришло Володе на ум, когда он поднял голову и увидел перед собой живую девчонку, оцепенело уставившуюся во тьму, одурманенную всей той отравой, которая содержалась в его слюне, – но невредимую, если не считать небольших, быстро подсыхающих надрезов на коже повыше ключицы. И если не считать того, что слабоумие в старости девчонке теперь было гарантировано. Разумеется, при условии, что бесстрашная девчонка до нее доживет.

– Спасибо, – беззвучно сказал Володя, зная, что девчонка его сейчас все равно не услышит. Через час, возможно, ее пойдут искать оскорбленные, но обеспокоенные родители, а с нее спадет морок от укуса, и она никогда не вспомнит про Володю, не узнает его, встретив на улице. А он был ей бесконечно признателен – даже не за несколько глотков крови, хотя и за них тоже: боль внутри утихала, силы стремительно возвращались. Признателен Володя был прежде всего за открывшуюся ему, такую важную для него сейчас, истину. Ту самую, что так и не удосужились донести ему Воронцовы.

Доверие – оно спасает человека. Во всяком случае, при упырином укусе точно.

Ночь перевалила за середину, когда Володя наконец добрался до заводского общежития. Шел пешком, быстрым ровным шагом. По пути нашел колонку, отстирал от крови, насколько смог, пиджак и рубашку. Раны уже почти затянулись – и та, что от железной линейки, и даже страшная слепая рана от милицейского выстрела – когда он опасливо ощупал спину, на ладонь ему упала металлическая капля, в которой он, слегка опешив, не сразу признал пулю от макарова.

Общежитие было тихим и темным. На крыльцо Володя, конечно, подниматься не стал – опасливо посмотрел на него из кустов заросшего скверика, обогнул здание с глухого торца и оказался под рядами давно погасших окон, смотревших на вытоптанную лужайку с перекладинами для выбивания ковров, на заводской забор, на корпуса за ним. Фонарей тут не было, но над головой бриллиантовым ковром расстилался Млечный Путь, видный даже отсюда, поблизости от круглосуточных заводских дымов, – в августе так ярко сияют звезды, а Володя теперь различал их куда лучше прежнего. Он с тоской посмотрел на небо, затем – на Наташкино окно на втором этаже: приоткрытое, под раму подоткнута книга. А силикатный кирпич под окном сплошь покрывали выщербины и трещины, почти до самой земли.

– Ну что, Влад Воронцов, с ранением ты у нас справился, – пробормотал под нос Володя. – С задачей «получить дозу, но не убить» тоже. Покажи, что ты еще умеешь.

Подошел к стене, вцепился пальцами в выщербины в кирпичах. И довольно легко подтянулся на руках, упираясь ногами в стену. Главное, чтобы в окно первого этажа сейчас никого не угораздило выглянуть.

Наташка спала, и ее сон не потревожил легкий скрип открываемой пошире рамы. Володя подоткнул книгу обратно и обернулся. Знакомая комната – за годы ничего не изменилось в обстановке, тот же минимум мебели, разве что на тумбочке появился телевизор. Раньше Наташка предпочитала книги. И лицо ее, нежно белеющее в темноте, подобно лунному отсвету, тоже не изменилось… почти. Стало как-то суше: резче – скулы, тоньше и бледнее – губы. Словно Наташка дала себе зарок никогда больше ни с кем не целоваться.

Володя опустился на стул рядом с письменным столом, на котором лежало несколько выпусков журнала «Наука и жизнь», стоял магнитофон с подключенными наушниками и валялась пара подписанных от руки кассет. Володя взял одну, частично перемотанную, и не глядя вставил в магнитофон, украдкой надеясь, что Наташка проснется от механических щелчков и не придется маяться до утра, мусоля в голове предстоящий совершенно немыслимый разговор. Но Наташка не проснулась. Володя надел тяжелые наушники.

«Посмотри, как блестят бриллиантовые дороги…»[8]

От горестных интонаций солиста «наутилусов» стало как-то уже совсем скверно на душе, но он не стал выключать магнитофон.

«Смотри, какие следы оставляют на них боги…»

Володя смотрел то на спящую Наташку, то в окно – Млечный Путь не был виден со второго этажа, но так жгуче, так искристо и так холодно горели звезды над горизонтом – будто расстреливали в упор ледяными иглами своего древнего и по человеческим меркам почти вечного сияния.

«Чтоб вцепиться в стекло, нужны алмазные когти…»

За горизонтом понемногу зарождался рассвет – болезненно-серый, будто кто-то взбаламутил всю грязь где-то за краем земли и теперь через нее тщетно пыталось пробиться тускло розовеющее сияние солнца. Небо, ночью чистое, стало затягивать рваными, будто истерзанными, тучами.

«Горят над нами, горят, помрачая рассудок, бриллиантовые дороги в темное время суток…»

В половине седьмого истерически зазвонил будильник, который Наташка, не открывая глаз, быстро заткнула привычным движением руки. Был понедельник. Пора вставать на работу. Володя снял наушники – музыка на кассете давным-давно закончилась.

– С добрым утром, – тихо сказал он.

Наташка резко села на кровати, судорожно поправляя соскользнувшую с плеча бретельку ночной рубашки. Ее глаза снова, как тогда, когда Володя пошел за ней по улице, стали совсем зелеными, яркими, прозрачными, как битое бутылочное стекло. Однако же она не завопила. И не было никаких «Ивашин, что ты здесь делаешь?!» или «Как ты сюда попал?!». Все-таки Наташка была самой умной девушкой из всех, каких он встречал. Она лишь произнесла севшим со сна и от испуга голосом:

– Володя… что случилось?

– Я сбежал от Воронцовых.

Наташка помолчала, глядя на него во все глаза.

– Что… что они с тобой сделали?

– В каком смысле? – Володя знал: придется как-то все объяснять, готовился к этому полночи, но именно сейчас растерял все нужные слова.

– Ты как будто… совсем не ты. Я еще тогда, ну… когда на улице с тобой столкнулась, заметила. Ты… чем-то болен? Ты принимаешь наркотики?

– Хуже. Я теперь действительно… не я. Послушай, я все постараюсь объяснить…

Наташка полезла с кровати, натягивая на колени подол ночной рубашки и не попадая ногами в тапки. Володя ждал чего угодно – и «Убирайся», и «Зачем ты пришел», но Наташка вдруг быстро заговорила, комкая слова:

– Это я во всем виновата. Почему я, дура, прогнала тебя тогда! Почему не спросила, что у тебя вообще в жизни происходит!

И Володе стало совсем тошно от осознания, с каким грузом совершенно надуманной вины она жила все эти годы.

– Погоди, Наташ, вот ты тут точно ни при чем. Ты поступила как любая нормальная девушка, это я променял тебя на…

– Воронцов занимается чем-то противозаконным? – прямо спросила Наташка.

– Более чем.

– И тебя в это втянул?

Володя развел руками.

– Послушай, все гораздо, э-э… хуже, чем ты можешь себе представить.

– Куда уж хуже. Ко мне вчера из милиции приходили. А с ними еще какие-то, из органов, судя по всему. Про тебя спрашивали. Ну, давно ли я с тобой общалась, когда видела тебя в последний раз…

– И что ты им сказала?

– Правду. – Наташка беспомощно уставилась на него, уронив руки, уже не поправляя снова сползшую бретельку. – Как ты меня на улице недавно подкараулил. А что мне было делать? Ведь милиция же! А эти… у них такие морды…

– Бледные. Будто эти кадры сутки блевали и поносили. Как у меня, да?

– Ты их знаешь?

– Наташка. – Володя с силой мазнул ладонью себе по лбу, по глазам, будто пытаясь стереть тот кошмар, в который погружался все глубже. – Ну зачем ты им сказала! Ну соврала бы, что сто лет меня не видела! Они же теперь…

«Точно тебя убьют», – этого Володя произнести не смог.

– Они на самом деле не из милиции, да? – прошептала Наташка. – И не из органов?

– Скорее, у них везде есть свои люди. В милиции, в органах.

– Что мне теперь делать?

– Если бы я знал. Уехать. Только…

«Тебя все равно найдут».