Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана - Страница 56

Когда Гарин проснулся ранним промозглым утром, вся его одежда липла к телу. С трудом перебарывая сонное оцепенение, он поднял руки к глазам – ладони были красными.

Он весь был перемазан в подсыхающей крови.

Гарин подскочил на кровати – первой его мыслью было, что на мизинце сбилась повязка, открылась рана и теперь он истекает кровью – ее было как-то страшно много, неужели столько могло вытечь из раны на пальце, пусть и глубокой?

Повязка была на месте. Более того, она осталась почти чистой.

На неверных ногах Гарин подошел к маленькому зеркалу над умывальником. Из зеркала, рябого от сколовшейся местами амальгамы, из серых сумерек, на него смотрело бледное и дикое лицо в кровавых разводах. Волосы, рыжевато-белокурые, сейчас превратились в багровые сосульки. Кровь виднелась даже на хилых, смешного оранжевого цвета усиках, которые Гарин отпустил, чтобы не выглядеть совсем мальчишкой. И это была чужая кровь.

Гарин содрал с себя одежду, скрутил ее в узел и затолкал под кровать. Судорожно умылся ледяной водой. Оделся в единственный запасной комплект белья и костюм, которые у него были. После чего, замирая от малейшего скрипа половиц, выглянул в коридор – на полу виднелись темные, еще влажные следы. Они вели от входной двери к его каморке. Вода, грязь… кровь.

За окном шуршал дождь.

Гарин принялся вытирать следы, надеясь, что грубые некрашеные половицы успеют высохнуть прежде, чем проснутся мать, сестра или тетка. Он почти добрался до своей каморки, когда приоткрылась дверь такой же каморки напротив – там была спальня матери и сестры. На пороге показалась Лиза. Ее худенькое лицо белело в полумраке словно тонкий фарфор.

– Ромочка, куда ты ходил ночью?

Гарин замер с тряпкой в руке. Значит, этот кошмар – наяву. Он шлялся где-то всю ночь, перемазался в чужой крови и совершенно не помнит, где и что делал.

– Ромочка, ты… к женщине ходил?

Гарина немного приотпустило. Пусть к женщине, пускай думают так, лишь бы только не видели кровь, лишь бы не задали вопрос, который Гарин сам боялся себе задавать.

– Да, – сипло соврал он. – Только матери не говори.

– Ромочка, как ты можешь…

Гарин зашел в каморку и прикрыл за собой дверь. У него сейчас не было никаких душевных сил на разговоры.

Так что же было ночью?

Он поменял повязку на пальце, наскоро позавтракал раньше обычного – мать с теткой едва только вышли из своих спален.

– Рома, ты хорошо себя чувствуешь? – Мать заглянула в его белое лицо.

– Да. Мне надо в редакцию.

Из дома Гарин выбежал так, будто за ним кто-то гнался. На пути в редакцию то и дело оглядывался и заметил, что за ним вновь следит, не особо скрываясь, тот вчерашний узкоглазый незнакомец. Чтобы отвязаться от него, Гарин пошел через рынок, и каждый выкрик торговца заставлял его вздрагивать.

В редакции, разумеется, обсуждали вчерашний суд над белым генералом Унгерном и его казнь. Расстреляли Унгерна там же, сразу после суда, во дворе клуба. Рассказывали, будто генерал, покуда его вели на расстрел, изгрыз и проглотил свой Георгиевский крест, чтобы тот никому не достался. Еще обсуждали страшное ночное убийство в переулке возле Павловской улицы – кто-то ножом порешил сразу трех человек. Юный паренек-рабкор, уже побывавший на месте происшествия, рассказывал, тараща глаза, что «кишки размотали по всему переулку» и вообще «выпотрошили как поросей». В убитых кто-то опознал известных в городе вымогателей-процентщиков под предводительством Баграша.

– На рынке балаболят, – понизил голос рабкор, – мол, это дух генерала Унгерна мстит живым за казнь вчерашнюю. Кто-то ночью на Павловской видел человека с ножом – вылитый Унгерн! Он ведь жестоким был, как сам дьявол, так что, говорят, он теперь не успокоится, покуда весь город не перережет…

– Федоров! Ты что тут за средневековое мракобесие разводишь? – прикрикнул на паренька редактор. – Коммунист, называется. А вы все уши развесили! Стыдно, товарищи!

Гарин сидел на стуле возле окна и боролся с желанием выбежать вон из редакции и нестись сломя голову куда угодно: домой, из города, на край света. Казалось, его сейчас вырвет ужасом – липкой и холодной черной массой, клубившейся в сжавшемся желудке.

– Рома, как себя чувствуешь? – обратился к нему редактор.

– Тошнит, – честно ответил Гарин.

– Сходи-ка ты, Рома, к врачу. Выглядишь хуже покойника.

Прежде чем выйти из редакции, Гарин завернул в уборную. Там над умывальником висело небольшое облупленное зеркало, почти такое же, как у него дома. Гарин уставился себе в глаза – светлые, зеленоватые глаза под низкими белесыми бровями. Высокий лоб, белокурые, рыжеватые волосы, рыжие усики… Гарин сцепил зубы, чтобы не заорать от ужаса.

– Я Роман Александрович Гарин, – забормотал он, – мне двадцать три года, я живу… жил на Большой Морской улице, пятьдесят два, мой отец Александр Николаевич Гарин, он адвокат… был, и…

Гарин вновь попытался вспомнить облик отца. И на сей раз не мог вспомнить вообще ничего – в его памяти была лишь пустота, говорившая с ним знакомым голосом, который, впрочем, звучал все тише, интонации смазывались, размывались… Зато некстати вспомнилось, как отец однажды рассказывал, что предки Гариных – воинственные курляндские бароны-рыцари фон Гаарены, фамилия обрусела в восемнадцатом веке, а так роду около восьми сотен лет… На судебном процессе обвинитель, помнится, исступленно бичевал аристократию, а прежде спросил у генерала Унгерна, сколько лет его баронскому роду, и тот ответил – а Гарин запомнил – «Тысяча лет».

Неужели и впрямь все дело в гнилой и порочной, вконец выродившейся, забродившей от давности крови Гарина? Неужели в нем все это время дремал убийца, который из-за стечения обстоятельств и сильных переживаний вырвался наружу? И как его теперь остановить? Может, лучше сразу пойти в сумасшедший дом, чтобы там связали по рукам и ногам и не дали совершить новое убийство?

И что это за тварь (демон?) запечатлена на тех злополучных негативах?..

Гарин хотел было выйти из уборной, но услышал, как дверь редакции распахнулась и по коридору загремели шаги. В щелку между грубо крашенной дверью и косяком он увидел нескольких вооруженных красноармейцев – они прошли к кабинету редактора.

– Роман Гарин у вас работает? – послышался голос одного из солдат.

– Да, а в чем дело, товарищи?

– Он подозревается в убийстве.

Приоткрыв дверь уборной, Гарин протиснулся в щель, на цыпочках сделал несколько шагов до входной двери (красноармейцы стояли на пороге кабинета и не обернулись в его сторону), открыл дверь, выскочил и так драпанул, как не бегал никогда в жизни. В лицо летела мелкая водяная пыль. Под ногами плескалась грязь. Он бежал самыми глухими переулками, то и дело оборачиваясь, и пару раз ему показалось, что он снова узнал фигуру узкоглазого соглядатая, упорно следовавшего за ним.

В конце концов ноги сами принесли Гарина к дому – ко флигелю рядом с реквизированным особняком. Тут Гарин вспомнил, что в особняке теперь располагается чрезвычайка и он тоже туда может попасть, хоть он и не контра, он… хуже любой контры. Он психопат, убийца… одержимый.

Губы сами собой начали складывать слова молитвы – когда-то Гарин молился каждый вечер. Теперь в их семье молилась только мать – упрямо, напоказ, цепляясь за этот ритуал как за последний из осколков прежней жизни. Даже тетка больше не молилась. Даже Лиза.

Тщетно стараясь состроить безмятежную гримасу, Гарин зашел в дом. Сестра встретила его, но ничего не сказала. Молча посмотрела на Гарина большущими, тревожно блестевшими глазами.

– Тебя отпустили? – спросила мать. – И правильно. Ромочка, ты выглядишь совсем больным, не случилось ли у тебя заражение? Надо позвать врача!

По правде сказать, за сегодняшнее утро Гарин напрочь забыл о ране, она даже не болела. Он взглянул на замызганный бинт на мизинце.

– Ромочка, ты не знаешь, куда делся большой нож? – продолжила мать. – На кухне в ящике лежал…