Время жить. История одной квартиры - Казарновский Марк Яковлевич - Страница 8

Маша слушала, открыв рот, а спинку-то выпрямляла. И хоть и трудно, но держала.

Что говорить-то, красота – это тяжело, но надо. Она чувствовала: быть королевой – ох как хорошо, но нелегко. Ведь спину всегда нужно держать прямо.

– Ну так что, будешь слушать про сестру милосердную?

– Да, да, да, – девочка даже немного испугалась.

Но напрасно. Ибо, откроем секрет, Прасковья Евстахиевна, до 1917 года – баронесса Полин Генриховна Троппе, рассказывала девочке о жизни с огромным удовольствием. Ибо увлекалась, и рассказы уже шли не для девочки. А для себя.

– Так вот, я ходила в школу сестёр милосердия, и мне, деточка, это нравилось. У меня, скажу без хвастовства, хорошо получалось. Перевязывать, гипс положить, хирургу ассистировать, гнойные раны чистить. Да больных или немощных обиходить. Помыть да переодеть.

Маша тут же оживилась.

– Ой, тётя Прасковья, у моего мишки беда. Всё время животик расходится и опилки сыпятся. Он даже похудел.

– Ладно, деточка, приноси мишу, я его враз вылечу. Я же милосердная, – и Прасковья Евстахиевна чему-то улыбнулась.

И рассказала, почему улыбается. Вспоминает свой роман военный.

– А почему, деточка, я пошла в милосердные сёстры? Началась эта Первая мировая война.

– Это когда белые напали на красных?

– Нет, деточка, это когда все напали на всех и так много стало раненых и погибших, что до сих пор плакать хочется. Ну что, завернём?

Девочка принесла листочек, закрутка состоялась, руки у баронессы были ловкие и ладные. И в комнате снова поплыл резкий, но и сладковатый дымок крымской махорки.

Что говорить – сестра милосердия.

– Я с подругами – сразу на краткосрочные курсы. Училась на курсах, кстати, с императрицей Александрой Фёдоровной. Мы с ней и подружились, хоть она, конечно, постарше была. Да великие княжны Ольга и Татьяна стали просто профессиональными сестричками. Татьяна была очень смешливая. Несёт, помню, горшок из-под раненого и хихикает, хихикает.

Знаешь, как это называется, деточка? Нет, не знаешь. Ещё рано. Называется это – молодость.

А императрица меня привечала. Иногда, когда никого не было близко, она со мной тихонько говорила по-немецки. И оглядывалась, совсем как девчонка.

Да что говорить. Наша царская семья первая всё отдала. В залах Зимнего был лазарет аж на тысячу раненых. И в Царскосельском дворце был госпиталь. Мы с государыней ничем не гнушались. С неё, бедняжки, пример брали. Что перевязать тяжело раненого, что ассистировать при операциях. А Мария Фёдоровна[5] уж госпиталей пооткрывала и в Москве, и в Минске, и в Тифлисе.

А санатории в Крыму, а перевязочные отряды, а военно-санитарные поезда?.. – тут Прасковья Евстахиевна замолчала и снова зажгла свою самокрутку.

Расстроилась. Ещё бы. Такая война. Такая гибель, кровь, увечья. И что особенно грустно – никто даже спасибо не сказал. Вот она какая, новая власть-то. Всё считает, что, как там поётся, «ни бог, ни царь, и не герой, возьмём мы всё своей мозолистой рукой».

Девочка, конечно, мало что поняла. В общем, тётя Прасковья кого-то ругала. А так как в квартире коммунальной всегда все кого-то ругали, то девочка особо и не удивлялась.

Ведь тётя Маша, жена дяди Тимоши-сапожника, часто ругала дядю Тимошу. А тётя Фира всегда была недовольна мужем Сёмой Цыпкиным. И тётя Дора всегда ругала мужа. Даже выталкивала его из комнаты и кричала:

– Идиот, растяпа, видеть тебя не могу!

Да и Фёдор ругал свою красивую Лёлю. Но скорее, как понимала девочка, даже не Лёлю, а её маму. Всё время говорил при баталиях: «Твоя мама, твою маму…»

Но вот папа девочки никогда маму не ругал. И бабушка на девочку тоже почти не ворчала.

И дядя Моисей Уманский свою жену не ругал. Всё говорил: «А ты мне супчик сварила, моя незабудочка?» Во как!

– Ну вот, дальше – больше. Мы, сёстры, работаем как каторжные. Но самое интересное – когда с санитарным поездом мы, милосердные, ездили на фронт.

Конечно, в первой линии, в вагонах, мы почти не бывали. Все наши пункты помощи – лазареты, перевязочные, санитарные лошади, сани, телеги и другое – находились километрах в пяти – десяти от первой линии.

Но всё равно – и интересно, и страшно. Рассказать, как первый раз я там оказалась?

– Да, конечно, тётя Прасковья.

– Хорошо, давай только, Маша-Маняша, завернём, а?

Маша несёт бумажку и спички. Тихо, даже захотелось задремать. Но нельзя.

Во-первых, интересно как, война!

Во-вторых, нужно спинку держать прямо.

И в-третьих, Маша уже знает, что Евстахиевна и про княжон-принцесс расскажет.

Ох, ох, интересно! Ах, ах, страшновато. Только слушай и не спи.

Девочка не спала. Спинку (иногда) держала прямо. И неслись перед ней виденья тёти Прасковьи.

Только ещё детские. То Карацупа бежал с Джульбарсом, кого-то пытался схватить. То мишка, придерживая животик, из которого опилки так и сыпались, стремился девочку закрыть от чего-то страшного, которое надвигалось, надвигалось. Как бы этого не хотели жильцы квартиры, дома, квартала и вообще всей такой не всегда понятной, но очень большой страны.

Иногда к Прасковье заходила и Фира Цыпкина. Просила разрешения, приседала на свободный стул и слушала.

– И что, Фирочка, не боишься заходить к баронессе?

– Ох, что вы, Прасковья Евстахиевна, после того, что с Сёмкой было, я уже ничего не боюсь, – отвечала тётя Фира, испуганно оглядывая уголки комнаты.

Да-а-а, почти навсегда остался этот страх у Фиры. Да и у дяди Сёмы Цыпкина тоже.

– Ну да ладно. Вот я расскажу, как мы, санитарный отряд, на фронт ездили. Аккурат под Рождество[6]. А Рождество – это тишина. Вот Маша наверняка не знает. Да и Фира, – тут тётя Прасковья усмехнулась, – не в нашего Бога верующая, тоже слабо представляет, что происходит. А в этот день происходит в Вифлееме Иудейском святое действо: пресвятая дева Мария рождает ребёнка – Бога Иисуса. Для всех христиан, запоминайте это, это праздник радости. Праздник надежды. Праздник волшебства.

Тут Фира Цыпкина не удержалась:

– Ах, как же вы красиво говорите! Вот наши раввины так не могут. В основном поругивают нас. Да их и мало осталось-то.

– Так вот, дамочки, только седьмого января мы этот праздник и празднуем. Он – семейный. Семьи собираются, застолье организуется. И к друзьям заходят, и бедным уж помогают обязательно.

Мой папенька богадельню в сельце Измайлово построил. Так каждое Рождество такие столы накрывал, что, мне рассказывали, вполне респектабельная публика приходила. Правда, лепту свою, не жадничали, привносили.

Вот, Машенька, запомни: как седьмое января наступит, ты маму-папу-бабушку поцелуй и кому-нибудь чем-то да помоги. И ты, Фирка, не жучь своего Семёна, он у тебя муж отменный. Только, конечно, напуганный. Да кто не напуган-то?

Вот начальство нашего санитарного отряда и приказало всем нам подобрать подарков – и на фронт. Я как попала да впервые окопы увидела и солдатиков, что в них ползают, так и поняла, какое это для бойцов счастье – привет из тыла.

А.А. Лавров. С Рождеством Христовым. Открытое письмо. М., 1915. 1 л. Изображения включали в себя также строки из гимна Российской империи – «Царствуй на славу нам» или «Царствуй на страх врагам»

А.А. Лавров. Христос Воскресе. Открытка поздравительная пасхальная. Репринт. М., 2014. ГМИЛИКА. КП 67244/009. 18428639. Государственный центральный музей современной истории России

А.А. Лавров. С Рождеством Христовым: Царствуй на страх врагам. Открытое письмо. М., 1915. 1 л.