Время жить. История одной квартиры - Казарновский Марк Яковлевич - Страница 12

Мы завёртывали недоеденное. Великая княжна – легкораненым. А тяжёлым – уж это моя прерогатива. Даже Серафимыч распорядился: Прасковья – к тяжёлым.

Я и не отказывалась. Конечно, очень страдал солдат с разбитой челюстью. Говорить не мог и видел очень плохо. С ним всегда сидели двое – медбрат и сестричка. Ведь его надо поднимать немного и «гигиену» проводить.

А мой Серёжа как будто родился заново. Стал свежий, сам лицо уже мыл. О потере ноги вроде и не жалел особо.

– У меня папенька скота держит много. Да работников – четверо. Я не пропаду. А как вернусь в деревню, перво-наперво женюсь. Теперь, я смекаю, мужиков убыль большая, так что есть нога, нет ноги – почти любая в деревне моей согласие даст.

И внимательно на меня смотрел. И смех и грех.

Но Серафимыч подошёл к моему «поведению» с солдатом серьёзно и прочёл нам лекцию о воздействии на организм сил «внутренней секреции».

– Вот благодаря сестричкам солдат, много крови потерявший, можно сказать, возрождается. Дай Бог, дай Бог, – заканчивал свой лекторий наш хирург.

И ещё рассказал нам, что среди медиков идёт серьёзная «война»:

– Военно-санитарные организации не стремятся производить операции по месту боя. Задачу выбрали простую, – говорил он, видно, с болью, горечью. – Это развоз раненых и перевязки. Отсюда такая высокая смертность: заражения, гнилостные инфекции и тому подобное. А мы, другая сторона, оппонировали коллегам массой примеров: почти на поле боя эфир даём, идёт анестезия, и раненого спасаем. У меня дневник хранит все мои операции, и все, или почти все, – удачные. Вот теперь в нашем случае самый тяжёлый – с потерей челюсти и черепными травмами. Ну с ним уже работают наши молодцы и сестрички. А я продумываю, как или сделать искусственную челюсть этому солдату, или так прооперировать, чтобы мог питаться не через трубочку. Ну, господа коллеги, собираемся. В тылу, на мой взгляд, хуже. Здесь хоть всё ясно: впереди – враг. А с тобой – друг. И третьего – не дано. А в тылу вы сами видите. Большевики-ленинцы вопят – нужно поражение. Эсеры и прочая – лишь бы взорвать кого-нибудь. Думцы – орут много, дел – никаких. Эх, не могу к государю попасть, – и Серафимыч выразительно посмотрел на Ольгу.

Мы ехали в Питер. Но меня уже никогда не покидало гнетущее чувство – что-то надвигается.

Было грустно: увижу ли я нашего весёлого и всегда готового помочь поручика? И останусь ли я с моими коллегами по госпитальным палаткам? И вернётся ли в родное село Серёжа без ноги? Нас всех угнетало – что-то надвигается.

В Питере мы увидели народ у лавок, магазинов, булочных. Нам сразу объяснили – это очереди. Еды не хватает. Нам казалось, это – как во сне. Становилось страшно.

Но тут вдруг заохала Лёля. Засуетилась Фирка.

– Ах, ох, уже первый час, а мы ещё и обед не начали готовить. Придёт Федя – ох мне будет на орехи, – это красивая Лёля кокетничает.

Федя, да, устраивает скандалы. Но на публику, чтоб все видели, какой он суровый.

Фирка ей вторит:

– А мой, ежели я котлеты пересолила или в борщ зелени забыла – ох начинает буянить.

И тоже понятно. Сёмка после отсидки боялся даже мухи. Был тих и послушен. Вставили ему зубы, и на кухне, когда соседи принимали по маленькой, рассказывал важно:

– У нас в Матросской… – это он имел в виду тюремное заведение «Матросская тишина» недалеко от Сокольников.

Все слушательницы от Евстахиевны убегали. Даже верная девочка Маша уже сама говорила:

– Чё, тётя Прасковья, завернуть? – и получала в ответ:

– Да ладно, беги к бабушке, ешь свой бульон да гречневую, а я повспоминаю. Вот придёте в следующий раз – я вам расскажу, как мы в последний раз на фронт ездили.

Снова в каморке разместились слушательницы: Фира, Лёля, попросила разрешения тётя Маша, жена сапожника Тимоши, и, конечно, была девочка Маша.

Как обычно, «завернули» Прасковье Евстахиевне.

Она курила, щурилась на стенку и чему-то вздыхала.

– Да-а, дамы, снова ехали на фронт. Уж не помню, какой нашей армии. Не то третьей, не то второй.

Хорошо, что наш отряд был почти в прежнем составе. И командир прежний, Бобков Феодосий Серафимович, наш Серафимыч. Только был он какой-то усталый. И грустный.

Шёл уже 1917 год. Помню, было холодно и сыро. И великих княжон в нашей команде не было. Ни Ольги, ни Анастасии, ни Марии, – тут Прасковья Евстахиевна замолчала.

Фото из журнала «Запретная история», № 17, 2018 г. Великая княжна Анастасия не поехала с отрядом Красного Креста третьей армии. В 1918 году в Екатеринбурге 18 июня Анастасия отпраздновала своё 17-летие, а в ночь 17 июля была убита с родителями, сёстрами, братом и приближёнными

Попросила Фиру сделать ей чай покрепче. Да Лёля, жена Фёдора, тихонько звякала чашками изумительной голубизны.

Все понимали эту паузу. Ещё бы – убить всех детей, таких весёлых, добрых, красивых девочек. Хорошо известно, как они всё время проводили в госпиталях. Обихаживали раненых, писали письма неграмотным (а их было немало), устраивали концерты.

– Ну кто же думал! Кто думал! – почти простонала баронесса.

Да, в голове это уж точно не укладывается.

Даже девочка Маша, не зная сути этой грустной паузы, тоже сидела тихо-тихо. Но спинку выпрямила. И ей вдруг очень захотелось вот так же, как и тётя Прасковья, закурить и вдыхать этот крымский аромат.

Хоть и говорила бабушка: «Ну, голубушка, от тебя пахнет как от извозчика» – и почему-то целовала нашу девочку.

– Ну ладно. Господь определит меру всем мерзавцам. – Да-да, так и сказала баронесса. Жёстко. Видно, не боялась уже ничего.

Повторяюсь: никто из присутствующих никогда не рассказывал об этих посиделках. Правда, мужики квартирные не очень-то пытались вникнуть в жизнь своих жён.

– Так вот, ехали мы в нашу действующую армию. Но вся наша команда была уже не такая весёлая, как в 1916-м. Какое-то чувство витало не только у нас – везде, в воздухе было это гнетущее ощущение чего-то опасного. Какая-то тревога. Хотя, конечно, и не думалось, что вот-вот все мы и вся наша страна будем сметены этим вихрем непонятно какой надвигающейся беды.

А пока – ехали. Снова разгрузка. Склад, к которому наш санитарный отряд был приписан, просто ломился от переизбытка муки, сахара, военного оборудования. Да и всего того, что так необходимо в военной жизни.

Ночью, мы уже знали, будем развозить медоборудование по всем госпиталям фронта.

Поручик Володя уже не был весел. На мои вопросы, уж не болеет ли он и не нужно ли помочь, мрачно ответил:

– Да, сестричка Прасковья, да, я болен. Как и вся наша армия. Боюсь, болезнь неизлечима. Раз народ государя не поддерживает, то и вывод только один – погибла, пропала, исчезла, истаяла моя любимая Отчизна.

И неожиданно попросил мензурку спирта.

К моему удивлению, наш строгий Серафимыч коротко сказал:

– Налейте, сестра, и ещё дайте про запас, ибо нас уже нигде никто не ждёт. Пу-усто! – вскрикнул он вдруг и вышел из палатки.

Очевидно, вот таким образом приходит беда.

А утром, за традиционной яишней, вдруг наш комендант складов и тыловых служб неожиданно попросил тишины и минуты внимания:

– Сейчас ваш отряд выдвигается на первую линию. Берёте раненых. Собираете тела убитых – здесь смотрите внимательно, чтобы адреса были. И не удивляйтесь, по телефону нам сообщили – фронт войсками оставлен, солдаты идут в тыл. По домам. Но мы наш долг должны выполнять неукоснительно. И ещё: после окончания работы на первой линии раненых – в госпитальные палатки, убитых хоронить за церковью, могилы сейчас готовятся. Феодосий Серафимович должен принять решение: или отряд уезжает в тылы, то есть в Москву или Питер, или остаётся. Но, как офицер, могу советовать – лучше уехать, ибо немцы здесь будут вскорости.