Измена Муж Напрокат - Невская Виктория - Страница 2

И вот скажите мне, что делает женщина, когда слышит такое из собственного окна? Выходит и устраивает при гостях. Или тихо плачет в полотенце. Я перебрала оба варианта, как перебирают счета к оплате, и отложила оба.

Скандал при двадцати трёх свидетелях стоит дороже, чем стоит Данила. А плакать я разучилась ещё при прошлом муже: там за слёзы тоже ничего не платили.

Из коляски завозился Артур. Я видела через двор, как Кира подошла первой, качнула, поправила пелёнку. Он затих. Дочь подняла голову, нашла меня в окне кухни и посмотрела так, будто это она тут взрослая, а я загулявшаяся.

Мне сорок четыре года. У меня трое детей, фирма, дом и муж в новой рубашке. Всё как хотела. Просто хотеть надо было аккуратнее.

Я взяла блюдо и вышла во двор. Улыбка встала на лицо сама, отработанным движением, как встаёт печать на накладную.

— Горячее! — Я поставила мясо в центр стола, и народ потянулся с вилками, благодарно и хором.

Данила приобнял меня за плечо, царственно, для публики.

— Во, мужики. Жена. Кормилица.

— Тост! — крикнули с края. — Хозяйка пусть скажет!

Я взяла свой стакан с морсом. Двор притих, только колонка бубнила из-под стола.

Двадцать три человека смотрели на меня и ждали. Муж стоял рядом, тёплый от коньяка и всеобщей любви, и крутил в пальцах мою зажигалку.

— За хозяина этого дома, — я подняла стакан выше, — с днём рождения.

Улица выпила стоя. Данила сиял.

Дом, к слову, оформлен на меня. Но тост получился красивый.

ГЛАВА 1.

Я вытащила тетрадь из учебника алгебры и записала: «Десятое июня. Ор на Тимку из-за самоката у крыльца. Обещал шлем и перчатки».

Подумала и добавила в скобках: «Не купит».

Тетрадь у меня простая, в клетку, сорок восемь листов. Живёт между уравнениями и графиками, потому что алгебру в нашем доме не открывает никто, кроме меня. Проверено: два года лежала в учебнике сторублёвка на пробу — не тронул никто.

Правила простые. Дата. Что он сделал. Чем заплатил. Три колонки, как мама учила записывать расходы, только у мамы расходы в деньгах, а у меня в другом.

Вот старые записи, для примера.

«Третье марта. Ор на Тимку из-за ботинок в коридоре, сорок минут. Назавтра кроссовки, всем троим, рассрочка».

«Семнадцатое апреля. Разбил свой телефон об стену, потому что мама спросила про наличку. Через неделю новый телефон. Себе».

«Второе мая. Обозвал Тимку при соседях. Вечером пицца с доставкой и „я же любя“».

Зачем я это пишу, не знаю. Честно, не знаю. Просто у нас в семье всё записывают. Мама расходы. Я вот это.

Утром его не было, и дом дышал.

Это сразу слышно, ещё из-под одеяла: если внизу гремит посуда и Тимка что-то рассказывает, значит, Данила на объекте с ночёвкой. Если посуда гремит, а Тимка молчит — значит, дома.

Сегодня Тимка рассказывал. Про то, что у Фёдора в гараже живёт ёж, что ежа зовут Пыхтя, что Пыхтя ест кошачий корм и что это вообще-то секрет.

— От кого секрет? — мама поставила перед ним кашу.

— От всех. Ну, кроме тебя. И Киры. И Юльки. И тёти Оксаны.

— Надёжно засекречено, — мама даже улыбнулась по-настоящему, не дежурно.

— А ежата будут? — Тимка уже стоял с ложкой наперевес.

— Будут, наверное. Пыхтя разберётся.

— Я первый узнаю. Я в комитете.

В комитете он. Комитет по ежам, два человека и Юлька. Я слушала эту государственную тайну и мазала хлеб маслом медленно-медленно, чтобы завтрак не кончался. В хорошие утра я всегда ем медленно. Про запас.

Мама у плиты слушала комитетский доклад вполуха и один раз, на слове «секрет», посмотрела на Тимку так, что я запомнила этот взгляд отдельно: без проверки, без прицела. Просто мама смотрит, как сын болтает. Такие взгляды я теперь коллекционирую. Тогда — транжирила.

Найда валялась посреди двора кверху пузом, раскинув лапы, как морская звезда. В другие дни она так не лежит. В другие дни она лежит собранно, готовая встать.

За соседским забором завыла болгарка, и Артур в манеже тут же уснул. Другие дети засыпают под колыбельные, наш под инструмент. Что выросло, то выросло.

— Мам, а можно я к Юльке? — Тимка доел и уже стоял одной ногой в коридоре. — У них батут накачали. И ёж.

— Можно. К обеду чтоб дома.

Он унёсся так, что дверь не успела скрипнуть. Летом он живёт на два двора: спит у нас, всё остальное у Фёдора с Оксаной. Там батут, там шумно по-доброму, там орут только одно слово — «обедать».

Мама допила чай стоя, взяла папку с бумагами.

— Кира, я на объект до вечера. Артура покормишь в час, смесь в холодильнике. Если что — звони.

— Знаю.

— Что знаешь?

— Всё знаю. Смесь в холодильнике, разогреть до тёплого, звонить, если что.

Мама посмотрела на меня чуть дольше, чем надо, будто хотела что-то добавить. Не добавила. Поцеловала Артура в макушку и уехала.

«Если что» у нас семейный шифр. Никто никогда не расшифровывает, что именно «что». Все и так в курсе.

Я смотрела на это утро из-за стола и думала, что записала бы и его. Кашу, ежа Пыхтю, Найду звездой, Тимку, который болтает. Но для дней со знаком плюс у меня тетради нет. Не завела как-то.

Он вернулся в четвёртом часу.

Машину бригады слышно от поворота, и дом перестроился за минуту, как по учебной тревоге. Тимка молча встал, взял Найду за ошейник и увёл за сарай. Мама вынесла Артура из большой комнаты в дальнюю, задёрнула там штору. Я убавила музыку на телефоне и села с книжкой на видном месте — это моя позиция, у двери кухни.

Данила вошёл весёлый. Пока ещё весёлый, градус лёгкий, движения широкие, голос громче нужного.

— О, семья! — он бросил сумку у порога. — А чего тихо, как на похоронах? Лен, есть чего пожрать?

— Разогреваю. Садись.

— Мы там такой каркас сегодня подняли, — он развалился на стуле и вытянул ноги через полкухни. — Михалыч говорит: без тебя бы неделю возились. Золотые руки, говорит.

Михалыч так не говорит. Михалыч вообще почти не говорит, я его видела: он молчит даже убедительнее, чем некоторые орут. Но проверять никто не стал. У нас дома его рассказы не проверяют — себе дороже.

— Умница, — мама поставила тарелку. — Хлеб бери.

А потом достала из шкафчика бутылку и налила ему первой. Сама. Он ещё не просил.

Я это вижу каждый раз и каждый раз записываю глазами, потому что в тетрадь такое не запишешь, нет колонки. Мама наливает ему первой, ровно на два пальца, и ставит бутылку так, чтобы дотянулся. Чтобы лёг ровно и не искал. Чтобы вечер прошёл по плану.

У мамы всё по плану. Даже это.

Я однажды спросила её, давно, год назад. Не в лоб, аккуратно: мам, а зачем ты ему наливаешь, он же и сам умеет. Она вытерла руки и ответила спокойно, как объясняют расписание автобусов: «Затем, что так я знаю, сколько». И всё. Вопрос закрыт, тема заархивирована.

Сколько, она знает. А вот вопроса «зачем вообще» у нас в доме не существует. Я проверяла: задашь его, и взрослые смотрят сквозь тебя, как сквозь чистое стекло.

Продержался он до ужина.

За ужином его взгляд упёрся в коридор, где у порога стояли Тимкины ботинки. Один стоял, второй лежал на боку.

— Это что? — вилка ткнула в сторону коридора.

Тимка перестал жевать.

— Ботинки, — я опередила брата.

— Я вижу, что ботинки. Я спрашиваю, почему они валяются. — Голос пошёл вверх, набирая обороты, как та болгарка. — В моём доме будет порядок. Тимофей! Я с кем разговариваю?

Тимка сполз со стула, пошёл в коридор и поставил ботинок ровно. Вернулся. Сел.

— Нет, ты постой. — Данила отодвинул тарелку, а это дурной знак: когда он отодвигает тарелку, значит, ужин переходит в собрание. — Ты почему молчишь? Тебе взрослый человек вопрос задал. В моём доме будет порядок или нет?

— Будет.

— Что «будет»? Громче.

— Порядок будет.

— Во-от. — Он откинулся, довольный, будто провёл переговоры. — А то распустились. Меня в детстве за ботинок в коридоре знаешь как учили? Не знаешь. И не надо тебе знать, я ж не зверь. Я ж для вас пашу как проклятый, между прочим. А меня тут за человека не держат.