Измена. Путь к себе - Чернова Анна - Страница 6

Нет, так нельзя. Не хочу втягивать детей в разборки между взрослыми.

Поэтому продолжаю сидеть за столом и ковырять еду, хотя аппетита нет.

Увиливаю от провожания гостей под предлогом купания Вари, а потом долго укладываю детей спать. Ложусь опять в гостиной и долго не могу заснуть.

Поездка на море через пять дней, за которые мне нужно подготовить и настроить все для проекта Селиверстова. А значит, к адвокату я смогу попасть только в конце июня.

Открываю переписку с адвокатом и долго смотрю на завтрашнюю встречу. Палец замирает над экраном.

«Прошу прощения, вынуждена перенести. Семейные обстоятельства. Свяжусь после двадцатого», — печатаю и жму «отправить» раньше, чем успеваю передумать.

Только ради детей и только до конца отпуска. Повторяю это про себя, как заклинание, и почти верю.

А в том, что сегодня за одним столом муж, сестра и отец радовались чему-то своему, не оставив в этой радости места для меня, я обязательно разберусь — дайте только вернуться с моря.

Глава 7

До отъезда я живу так, как, кажется, не жила никогда. Сплю по четыре часа, а всё остальное время держу телефон у уха и правлю документы, в которых от усталости буквы начинают расползаться по строчкам.

Селиверстов выкатывает последнее условие, за ним ещё одно, и каждое я разбираю по косточкам вместе с юристами. К вечеру третьего дня договор отшлифован до блеска, согласован со всеми сторонами и ждёт одной только подписи.

Есть в этом какая-то злая ирония: я довожу до ума сделку, которая держит меня крепче любых цепей. И делаю это безупречно, потому что иначе попросту не умею.

Море встречает нас слепящим светом и запахом соли, от которого у детей мгновенно загораются глаза.

Номер достаётся нам огромный, с балконом прямо над заливом. Я выхожу туда, опираюсь о нагретые солнцем перила и впускаю в себя этот простор, в котором так легко притвориться, будто всё хорошо.

Саша уверенно идет на победителя премии “Отец и муж года”. Он сам мажет детям плечи кремом, бегает к ларьку за мороженым и холодной водой. Вечером приносит мне запотевший бокал белого вина, устраивается рядом на шезлонге и долго мечтает вслух, как осенью свозит нас ещё и в горы.

Я наблюдаю за ним с непонятным холодком под рёбрами. Каждый его жест выверен до миллиметра, и улыбка адресована не столько мне, сколько всем вокруг, кто может её заметить. В груди тревожно ноет, а оторвать взгляд от мужа я всё равно не в силах — ищу и не нахожу трещину в этом безупречном фасаде.

Дети в эти дни по-настоящему счастливы. Варя загорела до медового оттенка и каждое утро тормошит меня, чтобы скорее бежать к воде, а Никита научился нырять с бортика и требует, чтобы я непременно следила за каждым его прыжком. Я хлопаю в ладоши и кричу, что всё вижу, а под этой радостью ворочается глухая вина — тем больнее придётся детям потом, когда привычный мир треснет пополам.

— Какая же у вас чудесная семья, золотко, — восторженно объявляет мне пожилая дама в огромной шляпе, любуясь, как Саша выносит из воды на руках хохочущую Варю. — Сразу видно, что муж вас бережёт. Держитесь за такого, нынче подобное днём с огнём не сыскать.

Я благодарю её и натягиваю на лицо ту самую улыбку, что отрабатывала годами перед зеркалом. Определенно, по Саше плачет театр.

Или все же он и вправду оступился?..

Ночью, когда дети наконец засыпают, а мы сидим на балконе на диванчике, Саша вдруг притягивает меня к себе. Его ладонь скользит по моему бедру привычным, заученным за годы движением, и в прежней жизни я растаяла бы от одного этого прикосновения.

Сейчас тело реагирует раньше, чем мозг. Я вскакиваю и ухожу в номер. Не зажигая в ванной свет, хватаюсь за края раковины и пережидаю, пока уймётся колотящееся сердце. С зеркала на меня смотрит женщина, которая ещё месяц назад сама ловила прикосновения этого мужчины, а теперь шарахается от них, будто от чужого. Кожа на бедре до сих пор горит там, где прошлась его рука, и от этого жжения хочется содрать с себя всё разом.

Я прижимаю мокрые пальцы к губам, чтобы не выпустить наружу ни звука, — плакать при нём не стану ни за что. Несколько долгих минут стою так, вцепившись в холодный фаянс, пока дыхание не выравнивается, а отражение снова не делается похожим на ту Светлану, которой положено держать лицо при любых обстоятельствах.

Слава богу у нас в спальне две кровати. Спать под одним одеялом с мужем я не готова.

— Я всё понимаю, Светик, — шепчет Саша, устраиваясь на своей постели. — Подожду, сколько потребуется. Заслужу твоё прощение, даже если уйдёт на это целый год.

Он почти сразу засыпает, ровно и спокойно дыша, а я лежу с открытыми глазами и слушаю, как за окном тяжело ворочается море. Внутри шевелится предательская мыслишка, что муж, быть может, и впрямь изменился. Я гоню её прочь, а она упрямо возвращается, цепкая и настырная.

А следом подкатывает то, в чём стыдно сознаться даже самой себе: я скучаю. Тоскую не по этому, спящему рядом так безмятежно, будто ничего и не случилось, а по тому Саше, которого, похоже, никогда и не существовало. И эта тоска по выдуманному человеку ранит больнее любой измены.

Наутро предупреждаю Сашу, что хочу «пробежаться по магазинам», оставляю на него детей и ухожу в город одна. Он все еще в образе идеального мужа, поэтому не возражает.

На узкой улочке, сбегающей к набережной, кто-то окликает меня по имени, я оборачиваюсь и попадаю прямо в распахнутые объятия Марины.

— Не верю своим глазам! — смеётся она. — Тебя-то сюда каким ветром занесло?

Мы ныряем в первое попавшееся кафе с видом на белые яхты и заказываем кофе. Марина загорела, постриглась короче прежнего и будто скинула добрый десяток лет.

— Я теперь совершенно свободная женщина, — объявляет она, помешивая ложечкой капучино. — Адвокат просто чудо! Быстро оформил развод. А я подписала бумаги и тут же рванула сюда. Заодно подыскиваю помещение под клинику, давно думала, что пора уже и курорты осваивать.

— Меня сюда привёз муж, — признаюсь я, разглядывая собственные пальцы на столе. — Сказал, мы заслужили отдых.

Марина замирает с чашкой у самых губ и окидывает меня долгим, всё понимающим взглядом.

— Свет, — осторожно начинает она, отставляя кофе в сторону. — А ты сама-то веришь, что сумеешь такое простить? Забыть, как он с этой своей…

Вопрос бьёт прямо в незажившее, и я открываю рот, чтобы ответить твёрдо, но слов не нахожу.

Днём, рядом со счастливыми детьми и безупречным Сашей, я почти готова поверить в этот второй шанс. А по ночам тот мерзкий звук из-под террасы возвращается ко мне до отвратительных подробностей, и тогда я понимаю, что никакое море не смоет услышанного.

— Не знаю, Марин, — выдыхаю я наконец. — Вот честное слово, совсем не знаю.

И в этом моём «не знаю» прячется вся беда.

Глава 8

Вопрос Марины я уношу с собой из кафе и потом никак не могу от него отделаться. Он догоняет меня на пляже и всплывает посреди ужина. А по ночам ворочается где-то рядом, пока я слушаю сонное дыхание детей за тонкой стенкой.

Сумею ли я простить? Захочу ли забыть?

Отпуск тем временем катится дальше, тёплый и неспешный, и с каждым днём всё настойчивее склоняет меня к одному и тому же ответу. Дети загорели и закалились, смеются от рассвета до заката и виснут на самом лучшем отце на свете. Глядя на них, я ловлю себя на предательской мысли, что разрушить это будет почти преступлением.

Саша же словно задался целью переиграть самого себя. Он угадывает мои желания раньше, чем я успеваю их осознать. То накинет мне на плечи шаль, едва потянет вечерней прохладой, то закажет в номер тот самый десерт, о котором я лишь мельком обмолвилась. Ни упрёка, ни попытки приблизиться силой — только эта ровная, терпеливая нежность, от которой моя решимость тает, как песочный замок под прибоем.

К предпоследнему дню я уже почти сдаюсь. Почти убеждаю себя, что и вправду был единственный срыв, помутнение, за которое он теперь расплачивается этой всеобъемлющей заботой. Почти готова вечером объявить, что даю нам ещё один шанс — ради детей и ради тех девятнадцати лет, что мы прожили вместе.