Леди-попаданка из замка Лавенбри - Соколова Надежда - Страница 7

— Благодарю, найра Эста, — сказала я наконец, и голос мой прозвучал ровно, уверенно. — Вы всё изложили очень ясно. Я займусь этим. Пошлите кого-нибудь в город за нитками и красками — я дам распоряжение и деньги. Шерсть на одежду для прислуги выделите из запасов. Ганну навещу сама — проверю, как она, и посмотрю, не нужно ли ей чего. А к художницам я зайду сегодня же, поговорю с Катариной и Бланкой. Не хватало ещё, чтобы из-за глупой ссоры страдало дело.

Экономка кивнула и поднялась — плавно, без усилий, несмотря на возраст, — и связка ключей на её поясе тихо звякнула.

— Всё будет сделано, госпожа. Что-нибудь ещё?

— Пока нет. Если что-то изменится — сообщите.

Она поклонилась и вышла — бесшумно, как и вошла, — притворив за собой дверь. А я осталась в кресле, глядя на дождь за окном. День только начинался, и дел было много.

Глава 7

Я поднялась из кресла и направилась к выходу из гостиной. Сначала — лазарет, потом — художницы. Порядок был очевиден: здоровье людей важнее творческих ссор, и я хотела убедиться, что Ганна идёт на поправку. В конце концов, больная швея — это не просто забота о человеке, это ещё и сорванные сроки, недовольные заказчики, лишние расходы. Но главное — она была живой девушкой, которая лежала сейчас одна в холодной комнате, и я не могла позволить себе пройти мимо только потому, что у меня есть дела поважнее.

Лазарет находился в северном крыле, в двух комнатах, которые когда-то были кладовыми, но при мне были переделаны в небольшое, но уютное помещение для больных. Я шла по коридору, и чем дальше от центра замка, тем прохладнее становился воздух. Здесь, вдали от больших каминов, стены дышали сыростью и стариной — камни были холодными на ощупь, и от них тянуло тем особым запахом, который бывает в старых подвалах, — и я мысленно отметила, что надо бы распорядиться протопить и здесь. Не хватало ещё, чтобы больные мёрзли.

Дверь в лазарет была приоткрыта, и я вошла без стука. Комната была небольшой, с двумя кроватями, одна из которых пустовала — аккуратно застеленная, с взбитой подушкой. На второй, у окна, лежала Ганна — молодая девушка лет девятнадцати, с бледным лицом и растрёпанными светлыми волосами, рассыпавшимися по подушке. Она была укрыта одеялом до подбородка, и на щеках ещё играл болезненный румянец, но глаза были ясными. Увидев меня, она попыталась приподняться, опираясь на локоть, но я жестом остановила её.

— Лежи, лежи, — сказала я, подходя ближе и садясь на табурет у кровати. Табурет был жёстким, деревянным, но я не обратила на это внимания. — Как ты себя чувствуешь?

Ганна слабо улыбнулась — уголки губ дрогнули, но в глазах мелькнула тень смущения, словно ей было неловко, что хозяйка пришла к ней лично. Голос у неё был ещё хрипловатый, с лёгкой одышкой, но глаза уже не лихорадочно блестели, как это бывает при сильном жаре.

— Лучше, госпожа. Лекарь давал отвар из мать-и-мачехи и мёда, и жар спал ещё ночью. Кашель остался, но грудь больше не болит. Лекарь сказал, что через день-два я смогу вставать.

— Это хорошо, — я кивнула, оглядывая комнату. Стены были голыми, только у изголовья висела маленькая иконка, а на подоконнике стояла кружка с недопитым отваром. — Тебя хорошо кормят? Не холодно?

— Всё хорошо, госпожа. Найра Эста присылала бульон и кашу, и дрова в камине жгут целый день. Мне даже неловко, что столько хлопот из-за меня.

— Не говори глупостей. Ты швея, и ты нам нужна здоровая. Отдыхай, набирайся сил. Работа не убежит.

Я накрыла её руку своей — коротко, тепло, — и почувствовала, как её пальцы, тонкие и холодные, чуть сжали мою ладонь в ответ. В этом жесте было столько благодарности, что мне стало не по себе — я ведь не сделала ничего особенного, просто пришла. Ганна проводила меня благодарным взглядом, и я вышла, притворив за собой дверь.

Теперь — в восточное крыло, к художницам.

Художественная мастерская занимала несколько комнат в восточном крыле замка — там было больше света, чем в остальных частях здания, потому что окна выходили на юг и восток. Я шла по коридору, и уже издалека почувствовала запах масляных красок, скипидара и льняного масла — тот особый запах, который всегда стоял в мастерских, смешиваясь с запахом старого дерева и пыли. Он был резким, но не неприятным, и я невольно замедлила шаг, вдыхая его. Дверь была открыта, и я вошла.

В большой комнате, служившей общей мастерской, стояли мольберты — деревянные, с потёртыми ножками, — столы с красками и кистями, в беспорядке разбросанными по столешницам, на стенах висели готовые работы: портреты, пейзажи, натюрморты. Свет из высоких окон падал на них ровно, без теней, и краски казались живыми, тёплыми. У окна, спиной ко мне, сидела девушка и что-то рисовала — я узнала Иоланту, старшую, по её тёмной косе, уложенной в кольцо на затылке, и по прямой, напряжённой спине. Она не обернулась, только чуть склонила голову набок, выводя кистью линию. Остальные, видимо, были в своих комнатах или в другой части мастерской.

Но мне нужны были не они. Катарина и Бланка — вот кого я искала. И я нашла их в соседней комнате, которая служила чем-то вроде кладовой для готовых работ — здесь стояли полки с холстами, свёрнутыми в рулоны, и несколько картин прислонены к стене. Они стояли по разные стороны стола, и атмосфера между ними была такой напряжённой, что, казалось, воздух потрескивает. Я почувствовала это сразу, ещё на пороге, — что-то тяжёлое, давящее, как перед грозой.

Катарина — высокая, темноволосая, с резкими чертами лица и упрямо сжатыми губами — стояла, скрестив руки на груди. Её спина была прямой, как струна, а подбородок вздёрнут, и во всей её позе читалась обида, которую она даже не пыталась скрыть. Бланка — светлая, круглолицая, с голубыми глазами, которые сейчас были красными от слёз, — сидела на табурете и теребила в руках платок, комкая его тонкими пальцами. Она казалась меньше, чем была на самом деле, словно сжалась, стараясь стать незаметной. Увидев меня, обе вздрогнули и выпрямились — Катарина чуть опустила руки, Бланка перестала теребить платок.

— Госпожа, — произнесли они почти одновременно, и в голосах обеих слышалась настороженность, смешанная с чем-то ещё — у Катарины с вызовом, у Бланки со страхом.

— Добрый день, — сказала я спокойно, входя и прикрывая за собой дверь. — Найра Эста сообщила мне, что у вас разлад. Я пришла узнать, что случилось. Не для того, чтобы наказывать, а чтобы понять. Рассказывайте.

Катарина первой нарушила молчание. Она вскинула голову, и в её глазах вспыхнула обида — яркая, жгучая, как искра.

— Она взяла мой заказ, госпожа. Портрет купчихи из города. Я работала над ним две недели — сделала набросок, начала писать, уже почти закончила лицо, — а Бланка сказала, что купчиха передумала и заказала портрет у неё. И она взяла! Не сказала мне ни слова, просто взяла и всё. Я узнала об этом только вчера, когда купчиха прислала записку с благодарностью. Мне! За то, что я уступила заказ!

— Это неправда! — Бланка вскочила с табурета, и слёзы снова блеснули в её глазах, уже не сдерживаемые. — Купчиха сама пришла ко мне! Она сказала, что видела мои миниатюры — те, что я показывала на прошлой неделе, — и хочет портрет в моей манере. Я не знала, что Катарина уже начала работу. Я думала, что заказ свободен! Я бы никогда не взяла, если бы знала.

— Ты знала! — Катарина шагнула вперёд, и голос её зазвенел, сорвавшись на высокую ноту. — Ты видела, как я готовлю холст, как я смешиваю краски — я делала это у тебя на глазах три дня подряд. Ты просто промолчала, потому что тебе нужны деньги. Ты всегда так делаешь — берёшь то, что должно быть моим. Сначала маленький заказ на миниатюру, потом натюрморт, теперь портрет. Что дальше? Всё, что я делаю, ты хочешь забрать себе.

— Я не брала ничего твоего! — Бланка всхлипнула, и голос её сорвался. — Ты просто завидуешь, потому что купчиха выбрала меня, а не тебя. Ты всегда считала, что ты лучше всех, что только ты умеешь писать портреты. Но это не так! Я тоже умею. Я тоже что-то стою. И я устала быть в твоей тени, слышишь? Устала!