Леди-попаданка из замка Лавенбри - Соколова Надежда - Страница 3

Теперь настала очередь рыбы, и я вздохнула, потому что дело это было хлопотное.

— С рыбой, как я понимаю, придётся повозиться. Джек, у нас в дальнем сарае лежат старые сети — те, что мы не использовали года три, они висят на гвозде за стеллажом с инвентарём. Проверь их, залатай, если нужно, — там, кажется, пара дыр в крыле, — и поставь на реке ниже мельницы. Там глубокие ямы, форель должна там зимовать, в холодной воде у самого дна. И ещё: возьми у меня из кладовой две склянки с настоем жабьей травы — добавь их в воду у вершей. Немного, по несколько капель на каждую. Этот настой приманивает рыбу, особенно в холодной воде, когда она отказывается от обычной приманки. Я знаю, что ты в это не веришь, — я чуть улыбнулась, — но попробуй. Хуже не будет.

Я откинулась на спинку кресла и сложила руки на коленях, чувствуя, что главное сказано. Дождь за окном начал стихать — уже не стучал, а тихо шелестел, словно засыпал, — и в гостиной стало чуть светлее, серый сумрак за стеклом начал медленно рассеиваться.

— И последнее, Джек. Проверь, достаточно ли дров заготовлено для большого камина в холле и для комнат на втором этаже — особенно для детской и моей спальни, там всегда тянет из-под двери. Зима будет холодной — я это чувствую по тому, как рано ушла рыба на глубину и как низко летят птицы. Если дров мало, пошли людей в южный лес, там много сухостоя, бурелом после прошлогодней грозы ещё не весь убрали. Но не руби живые деревья, у нас и так вырублено слишком много, а лес — это наше будущее.

Я замолчала и посмотрела на управляющего, ожидая, что он скажет. Вопросов у меня больше не было — только тихая уверенность, что всё будет сделано так, как нужно, и что этот замок, с его сквозняками и старыми стенами, переживёт ещё одну зиму.

Глава 3

Дверь за Джеком закрылась с тихим щелчком, и я осталась одна. В гостиной стало очень тихо — только дрова в камине потрескивали, оседая и рассыпаясь искрами, да дождь за окном барабанил по стеклу, уже не так настойчиво, как утром. Я пододвинула кресло ближе к огню — оно скрипнуло по паркету, — взяла со столика остывшую чашку чая и сделала глоток. Чай давно остыл, но я не заметила этого — мысли были далеко.

Два года. Всего два года с тех пор, как я открыла глаза в этом мире — в своем теле, но в чужом замке. Я помнила тот день до мельчайших подробностей: как очнулась на кровати с балдахином от запаха воска и лаванды, как испугалась высоченных потолков и гобеленов на стенах, как не сразу поняла, что руки, которые я вижу перед собой, — мои. Тогда мне казалось, что это сон, что я вот-вот проснусь в своей маленькой квартирке на пятом этаже, где скрипит паркет, где на кухне капает кран, сколько его ни чини, и сосед сверху смотрит телевизор до полуночи.

Но я не проснулась. И постепенно, день за днём, я привыкала. Училась ходить в длинных платьях, чтобы не запутаться в подоле и не упасть на лестнице. Запоминала имена слуг, расположение комнат, порядки поместья. Училась говорить иначе — мягче, неторопливее, без привычных мне резких словечек и канцелярских оборотов. Училась быть хозяйкой.

На Земле я была другим человеком. Мелким клерком в душном офисе с вечно мигающей лампой и компьютером, который зависал в самый неподходящий момент. Тридцать восемь лет — а за плечами ничего, кроме стопки договоров, чашки кофе по утрам и одиноких вечеров перед экраном ноутбука. Я не была несчастна, нет. Просто жизнь моя была серой, как тот самый офисный ковролин, и я давно перестала ждать от неё чего-то другого. А потом — раз, и всё исчезло. Никакого объяснения, никакой вспышки света или голоса свыше. Просто однажды утром я оказалась здесь.

Сначала было страшно. Я не понимала, как управляться с хозяйством, какие решения принимать, кому верить. Джек, наверное, первые месяцы считал меня странной — я задавала слишком много вопросов, путалась в цифрах, не знала, сколько зерна нужно на зиму и как лечить захромавшую лошадь. Но он оказался терпеливым — объяснял по два раза, не вздыхал, не закатывал глаза, только хмурился иногда, когда я спрашивала совсем уж очевидные вещи. И постепенно я научилась. Научилась чувствовать землю, понимать людей, принимать решения — не идеальные, но свои.

Я провела пальцами по подлокотнику кресла, ощущая тёплое дерево под кожей — оно было гладким, отполированным годами, и чуть шершавым в том месте, где когда-то давно кто-то оставил глубокую царапину. В этом мире мне было хорошо. Здесь у меня была какая-то спокойная уверенность, которой мне так не хватало там, на Земле. Я больше не была клерком, зажатым в рамки чужих правил. Здесь я была хозяйкой — пусть не всезнающей, пусть иногда сомневающейся, но той, чьё слово имело вес.

Огонь в камине вспыхнул ярче, отбрасывая пляшущие тени на стены, и я улыбнулась, вспомнив, как в первый месяц случайно подожгла занавеску в этой самой гостиной. Джек тогда смотрел на меня так, словно я была сумасшедшей, — молча, с расширенными глазами, держа в руках ведро воды, — а я просто не знала, что камин нужно закрывать сеткой, когда уходишь. Мелочь, а до сих пор стыдно. Занавеску, конечно, заменили, но лёгкий запах гари в углу у окна, кажется, остался навсегда.

Я допила остывший чай — последний глоток был горьковатым, с осевшей на дне чаинкой — и поставила чашку на столик. Дождь почти закончился — за окном виднелось светлое пятно, словно небо решило ненадолго разойтись, и по стеклу стекали последние редкие капли. Я подумала о том, что зима, которой я так боялась в первые месяцы, теперь не казалась мне страшной. Она была просто временем года. Временем, когда можно замедлиться, подумать, заняться тем, до чего не доходили руки летом. Может быть, научиться. Или начать читать ту книгу о травах, что лежит на полке в библиотеке — толстый том в потёртом кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами и засушенными цветами между ними. Или просто сидеть у камина и смотреть на огонь, никуда не спеша.

Я закрыла глаза и представила, как там сейчас, на Земле. Идёт ли там дождь? Смотрит ли кто-нибудь в окно, как я, и думает о том, куда ушло лето? Наверное, да. Но эти мысли больше не вызывали у меня тоски. Тот мир остался где-то далеко, как старая фотография, которую я иногда достаю из ящика — посмотреть, вспомнить, улыбнуться и убрать обратно. А я — здесь. И здесь у меня есть замок, земля, люди, которые ждут моих распоряжений, и камин, который горит ровно и тепло.

Я открыла глаза и посмотрела на огонь. Он танцевал, живой и яркий, и в его отсветах мне виделось что-то доброе. Лето закончилось. Впереди была зима. И, пожалуй, я была готова её встретить.

Я поднялась из кресла — медленно, словно нехотя расставаясь с теплом, которое накопилось в складках пледа и мягкой обивке. Ноги в домашних туфлях из мягкой кожи ступали почти бесшумно по паркету, и только лёгкое поскрипывание половиц выдавало мои шаги. Я подошла к высокому зеркалу в резной деревянной раме, стоявшему в углу гостиной — оно было старым, с чуть потемневшим по краям стеклом, которое придавало отражению мягкость, словно портрет кисти старого мастера.

Из зеркала на меня смотрела женщина. Высокая, худощавая, с прямой спиной и спокойными плечами. Шатенка — тёмные волосы с лёгкой рыжиной, которую почти не было видно при свечах, но которая проступала на солнце. Убраны в аккуратный пучок на затылке, ни одна прядь не выбивается — я заплетала их каждое утро, и рука уже привыкла к этому движению, как когда-то привыкла к клавиатуре и степлеру. Синие глаза — не яркие, не кричащие, а глубокие, как вода в лесном озере, с чуть заметными морщинками в уголках. Миловидное лицо, без резких черт, без броской красоты, но с тем спокойным выражением, которое приходит к женщине, переставшей ждать от жизни чудес и научившейся находить их в обыденном.

На мне было тёмно-синее платье — домашнее, закрытое, с длинными рукавами и высоким воротом, без украшений и лишних деталей. Ткань мягкая, шерстяная, тёплая. Туфли на низком каблуке, удобные, разношенные. Всё просто, всё по-домашнему. Я не носила драгоценностей в обычные дни — только тонкое серебряное кольцо на указательном пальце.