Баба Нюра против каменного века (СИ) - Тимошкина Женечка - Страница 31

И богиня услыхала. Второй раз за всё услыхала.

Опустилась на долину ночь, ранняя, нездешняя, будто кто погасил солнце среди боя. И из той тьмы, с гор, из чащи, хлынуло на орду чёрное. Без счёта. Огромные чёрные кошки, с телёнка ростом, с глазами, как жёлтые угли, бесшумные, страшные, полились с круч лавиной и обрушились на орду сзади, с боков, отовсюду. Дети ночи. Те самые, чьим именем дикари пугали детей, священные звери доброй ночной богини. Пришли. Целая стая, тьма-тьмущая, и пошли рвать орду, и заметались дикари, и обуял их ужас, неземной, святой: на них шла сама ночь, сама богиня, в зубах и когтях.

А впереди той стаи шёл наш Дымок. И поняла я тогда, отчего они пришли. За ним. За своим. Помнишь котёнка, полудохлого, что я отбила у собак в первую весну, выходила, не чая, что выживет? Он же был из них. Дитя ночи. И не забыли того ни богиня, ни звериный его род. Пришли отдать долг. За одного спасённого котёнка — целой стаей, в самый чёрный наш час. Вот тебе и «не делай добра». Делай. Оно сторицей возвращается, да в такую минуту, когда уж и не ждёшь.

Да не одни когти принесли Дети ночи. Стали те чёрные звери выбирать себе средь наших меченых, тех, кто дар развил вдосталь, кто был силён, и льнуть к ним, и — кровь. Полоснёт зверь хозяина легонько когтем, лизнёт кровь, и связались. Как мы с Дымком когда-то. И как связывался меченый со зверем, так и вспыхивал в нём дар вдвое, втрое, будто масла в огонь плеснули. Выдохшиеся мои, обретя зверя, подымались с новой силой и били даром так, как и свежие не били. Меченый да фамильяр — это уж была не сила. Это была гроза.

А к Рарогу, что бился в самой гуще, погибая, подоспела не простая кошка. Подошла к нему сквозь сечу огромная, царственная, чёрная, что была у них, видать, за главную, матёрая, со шрамом через морду. Не оробела огня, потёрлась о него, пустила кровь. И как связался Рарог с той Кошкой, так и полыхнул во всю мощь, какой я в нём и не видала. Метка его разгорелась солнцем, и огонь хлынул от него, послушный, прицельный, страшный, и пошёл он сквозь орду, как коса по траве, и Кошка чёрная при нём, и не было им удержу.

И переломилось. Орда, что давила нас числом, дрогнула. Одно дело лезть на стену, и совсем другое — когда из ночи на тебя идёт чёрная смерть, рвёт когтями, а меченые с горящими глазами да со зверями при них косят тебя без жалости. Не выдержали. Побежали. Сперва задние, после и все. И покатилась Грымова тьма прочь, давя сама себя, бросая оружие, воя от ужаса перед Детьми ночи.

А Грым бежать не стал. Зверь он и был зверь, и кинулся он в последней злобе на Рарога, с дубьём, заревев. Да поздно. Рарог, в полной силе, с Кошкой при боку, встретил его. Недолго они бились. Полыхнул Рарог, и не стало Грыма, сгорел дотла, как солома, развеялся пеплом. Так кончился тот, кого Костень посадил на Турхово место.

А Костеня я нашла сама. Он не бежал и не дрался. Стоял на пригорке над гибнущей своей ордой, костяной мешок прижав к груди, и глядел, как рушится дело всей его жизни, и шептал, призывал свою Голодную. Да Голодная не шла. Не пришла к нему богиня смерти, бросила, как бросает всех. Подошла я к нему, одна, без оружия. Поглядели мы друг на друга, жизнь и кость, зелень и смерть.

— Что, шаман, — говорю. — Не сыта твоя Голодная? Так я тебе скажу, отчего. Оттого, что смерть смертью не накормишь. Сколько ни режь, всё мало. А жизнь — она родит. Оттого нас и больше, и крепче. Ты резал, а я растила. Вот и весь сказ.

Не ответил Костень. Затрясся весь, поднял на меня свои кости, не то проклясть хотел, не то ударить. Да тут подошёл Дымок. Сел рядом со мной, поглядел на костяного жёлтым своим глазом. И не понадобилось мне ничего делать. Шагнул из тьмы один из его рода, неслышно, и не стало Костеня. Прибрала кость богиня, да только не его Голодная, а та, другая, ночная, что растит живое. Своими зверьми прибрала служителя смерти. Поделом.

К утру всё было кончено. Орды не стало: кто полёг, кто сгинул в ночи, а покорённые, кого Грым гнал силой, побросали оружие и пали нам в ноги, и тех мы не тронули, после в свой народ приняли, не звери ж мы. Долина была завалена телами, и ров полон, и стена в копоти и крови, и хоронить нам было кого, своих, и плакать было о ком. Победа далась дорого. Война дёшево не даётся.

А я, как стихло, как погнали последних, кинулась искать Ваньку. Весь бой нутром при нём была, а тут потеряла его в дыму, в сутолоке, и обмерло сердце. Металась по стене, по двору, звала, и горло перехватило так, что и крикнуть не могла. И нашла. Стоял он у самого рва, чумазый, в копоти, в чужой крови, измотанный до серости, а живой, целёхонький. Я к нему, сгребла, стиснула так, что он пискнул, и ревела в его светлую макушку, и не могла остановиться, и всё ощупывала: цел ли, цел ли. Цел. Уберегла. Услыхала меня богиня и тут: дитя моё уберегла.

Но мы выстояли. Отбили. И порешилось на той стене, чьей правде стоять на земле. Не Голодной. Жизни. Стояла я на рассвете на своей стене, над отбитой долиной, измученная, в крови, а рядом стоял Рарог, живой, и чёрная его Кошка, и Ванька, и Дымок, и весь мой народ, спасённый. И поняла я: всё. Кончилась война. Кончилось то, ради чего, может, меня сюда и звали. Защитить. Вырастить. Уберечь.

А кругом, меж усталых наших, меж меченых, бродили, обнюхивались, устраивались на новом месте чёрные Дети ночи, пришедшие к нам насовсем, и тёрлись о хозяев, и жмурились жёлтыми глазами. Пришли отдать долг за одного котёнка — а остались семьёй. Богиня знала, что делала. Она всегда знала.

От автора. Пишу для вас с душой, и мне очень важно знать, что читается. Звёздочка и пара слов внизу, и я счастлива. Обнимаю.

Глава 46

Богиня

Победа победой, а первое, что мы делали после той страшной ночи, — хоронили своих.

Много нас полегло на той стене. Молодые всё, крепкие, что год назад были дикарями, а умерли людьми, за свой дом, за свой народ, за тёплую гору, где сидели их дети. Копали мы общую могилу, клали их рядком, и весь народ стоял молча, и я стояла, старая, что схоронила на своём веку без счёта, и в войну, и в детдоме, а всё одно сердце рвалось. Сказала я над ними простое, что знала: спите, родимые. Не зря легли. Через вас живём. И землёй прикрыли. А после, как водится у меня, помянули добром и стали жить дальше, потому что мёртвых слезами не подымешь, а живых кормить надо.

А как схоронили своих, пошли мы всем народом к тому камню.

К жертвенному. К проклятому. К тому самому, плоскому, в бурых вековых подтёках, с которого началась вся моя здешняя жизнь, где нашла я стылого Ваньку, куда Костень гнал стадо на убой. Стоял он, чёрный алтарь Голодной, поил её кровью тыщу лет. Пришла пора ему пасть.

Глыба мой со своими, маги земли, навалились даром, и затрещал камень, и пошёл трещинами. А после подошёл Ванька. Тот, кого на этом самом камне когда-то оставили умирать. Подошёл, положил ладони, и ударил своим даром, льдом да водой, и довершил. И разлетелся проклятый камень, осыпался прахом, и не стало капища Голодной. А на том месте, где он стоял, где лилась кровь, я велела насыпать доброй земли и посадить дерево. Чтоб где была смерть, встала жизнь. Чтоб росло.

И вот тут, как осыпался камень прахом, случилось то, чего я не ждала и не забуду никогда.

Замерло всё. Стих ветер, смолкли птицы, и народ мой застыл, кто где стоял, будто заснул стоя. А на месте разбитого камня поднялся свет. Не солнечный, а мягкий, серебряный, лунный, хоть и стоял белый день. И из того света выступила Она.

Я узнала её сразу, хоть и видела впервые. Тот самый голос, что позвал меня тогда, при смерти, на той далёкой земле: вставай, дочка. Она. Богиня. Высокая, без лет, и старая, и юная разом, в волосах её цвели травы, и глаза были зелёные, как мои, и веяло от неё теплом, ростом, жизнью, материнством таким огромным, что моё, бабкино, рядом с ним было что лучина рядом с солнцем. Богиня жизни. Та, что светит ночью и растит живое.

А далеко за её спиной, во тьме, что отступала, корчилось, отползало иное. Огромное, тощее, голодное, с разверстой пастью, что так и не насытилась. Голодная. Мора. Битая, отброшенная, отползала она в свою тьму, шипя от вечного голода, ибо не дали мы ей её жертвы, и нечем ей стало кормиться на этой земле, где встала жизнь. Уходила смерть. Оставалась жизнь.