Баба Нюра против каменного века (СИ) - Тимошкина Женечка - Страница 29

А подняла я того мальчонку с камня, развязала, закутала в свой тулуп, прижала к себе, стылого, дрожащего, и он вцепился в меня ручонками, и я ревела над ним, и было мне, будто круг замкнулся: опять я, опять дитя, опять камень. Только теперь я была не одна баба в лесу. Теперь за мной стоял целый народ. И народ этот только что своё же гнильё, своих же извергов, повязал и кончил, чтоб спасти одно меченое дитя. Вот и вся разница меж тогда и теперь. Вот ради чего всё и было.

А Бугай… Бугай был там. В толпе извергов был, заводила недовольных. Да только, гляжу, стоит он в стороне, и не дерётся. Стоит белый, и глядит на тот камень, на связанное дитя, на занесённый осколок, и что-то в лице у него ломается. Одно дело по углам шептать про дедову правду, про жертву, про Голодную. А другое дело своими глазами увидать, как режут связанного ребёнка на холодном камне. И не вынес этого Бугай. Не таким он был зверем. Шагнул он, было, не к нам и не к ним, заметался, а после, гляжу, кинулся не дитя резать, а того, с осколком, оттаскивать. Поздно, Студёна раньше управилась. Но я приметила. Я всё приметила. И запомнила.

Стояла я над спасённым дитём, в крови, в снегу, среди повязанных извергов, и думала тяжкую думу. Я-то мнила, что Голодную за стеной заперла, что враг мой там, за горами, с Грымом да Костенём. А она, Голодная, вот где была. Тут. За моей стеной. В нас самих. В дедовом страхе, что мы с собой принесли. Можно стену сложить хоть до неба, а коли страх этот в людях сидит, он и за стеной тебя сожрёт. И поняла я: настоящая-то война у меня не весной будет, с Грымом. Настоящая война вот она, тут, идёт, в этих людях, за их души. И эту войну выиграть куда труднее, чем ту, что с дрекольем.

А что делать мне теперь с этими, с повязанными, с Бугаем, со всем этим гнильём и страхом, я ещё не решила. Ночь была. И надо было сперва отогреть спасённого. А думу думать поутру.

Глава 43

Одним народом

Наутро собрала я весь народ. И своих, и пришлых, и меченых, всех. Вывели мы повязанных, тех, что ночью дитя на камень несли. Стояли они хмурые, иные злые ещё, иные уж сломленные. И судила я их при всех, чтоб всякий видел и запомнил.

Тяжко мне это далось, ох тяжко. Я ведь не судья, не палач. Я всю жизнь подбирала да отогревала, а тут пришлось гнать. Но иначе было нельзя. Кто дитя на камень понёс, кто связанного резать готов, тому средь нас не место. Спустишь раз, и нет твоего народа, опять стадо, что слабого жрёт. И сказала я твёрдо: этих, заводил, кто дитя крал и резать шёл, гоню. Вон. За стену. Совсем.

И выгнала. В зиму, в стужу. Дала припасу, не зверь, и тёплого дала, и сказала: идите, куда хотите, а тут вам не жить. Уходили они, проклиная меня, грозя, что вернутся, что ещё попомню. И ведь не соврали. Ушли они, голубчики, прямиком к Грыму, в орду, и зимой я про то не знала, а весной узнала, когда повёл их Грым на мою же стену, тех самых, что я выгнала. Они ему и дорогу указали, и где у нас что, и слабые места. Своё гнильё, выгнанное, само к ворогу прибилось и на нас же его навело. Так оно всегда: кого добром не взять, того беда подберёт.

А Бугая я не выгнала.

Думала про него всю ночь. По правде, ему бы первому за стену: он же всю эту смуту и заварил, его шёпот людей и распалил. Да только видала я, что было с ним у того камня. Как сломалось в нём что-то, как кинулся он не дитя резать, а извергов оттаскивать. Не был он детоубийцей. Дурак был, гордец, обиженный, заблудший, а не зверь. И решила я: попробую. Не выгоню. Дам ему то, чего он сроду не видал, чего и весь его дикий род не видал: вторую попытку.

Позвала я его, один на один. Стоит он передо мной, бугай бугаём, а глаза в пол, и не злой уже, а пустой какой-то, потерянный.

— Что, — говорю, — Бугай. Допрыгался. Хотел из меня дуру сделать, народ против меня поднять. А вышло что? Чуть дитя на камне не зарезали, твои же, по твоему же шёпоту. Видал, к чему твоя дедова правда ведёт? Видал?

Молчит. А после, гляжу, у здоровенного этого мужика губы трясутся.

— Видал, — говорит хрипло. — Не того я хотел, ведунья. Я власти хотел, чтоб уважали, как прежде. А чтоб дитё на камень… не того.

— Знаю, что не того, — говорю. — Оттого и не гоню тебя. Слушай сюда, Бугай. Сила в тебе есть, и людей ты вести умеешь, это я вижу. Только вёл ты их не туда, в яму. А поведи туда, куда надо. Будь мне не смутьяном, а опорой. Тех же мужиков, что за тобой шли в злобу, поведи за собой в дело: на стену, в работу, в защиту своих же баб и детей. И будет тебе и уважение, и место, и сила, по-настоящему, не на страхе, а на деле. Ну? Возьмёшься?

Долго он молчал. А после опустился, здоровенный, мне в ноги, чего я уж и не ждала, и сказал глухо:

— Возьмусь. Виноват я перед тобой, ведунья. И перед дитём тем. Отслужу.

И отслужил. С того дня переменился Бугай, будто подменили. Ту же свою силу, тот же норов обратил на дело: пахал за троих, мужиков своих прежних в кулаке держал, но уж не против меня, а за порядок. И вышел из него не смутьян, а первый мой человек средь пришлых, опора, какой поискать. Кто б сказал. А вот поди ж ты. Иной раз самого лютого врага переломишь, и выйдет из него самый верный. Потому что обращённый враг крепче иного друга: ему есть что искупать.

А народ мой после той страшной ночи переменился весь. Будто холодной водой их окатило. Заглянули они в ту яму, к которой их Бугаев шёпот вёл, увидали связанное дитя на камне в снегу, и ужаснулись сами себе. И отшатнулись от дедовой правды, от Голодной, от страха своего, кто ещё колебался. Поняли нутром: вон оно куда ведёт, к детоубийству, к стаду, к смерти. А Нюрин путь, как ни ворчи на бабу, ведёт к жизни, к тёплому дому, к сытому дитю, к бабе в косе. И выбрали жизнь. Не вдруг, не все разом, а выбрали.

И пошло у нас с той зимы иначе. Срослись помаленьку. Уж не было «мы» да «они», Рароговы да пришлые, меченые да простые. Стал один народ. Тесно прожитая лютая зима, общая беда, общий тот ужас у камня, общая работа да война на пороге, всё это и сплотило их воедино, как мороз сплачивает рыхлый, разный снег в один крепкий наст. Перестали пришлые от меченых шарахаться, привыкли, что те им не порча, а соседи, что лечат, греют, защищают. Стали их дети вместе играть. Стали их бабы вместе у ручья судачить да косы плести. Один народ.

А пуще всего радовали меня бабы. Гляжу я к весне на них, на пришлых, на тех, что зимой пришли забитые, грязные, согнутые, и не узнаю. Отмыла их моя баня, причесал мой гребень, одела моя рубаха, подняла моя наука. Идут по стойбищу умытые, в косах, румяные, спины прямые, и поют, и смеются, и мужья их уж не бьют, не смеют. Из теней стали бабами. Вот оно, моё бабье царство, разрослось на весь народ. И знаешь, чем я под старость горжусь больше, чем стеной, чем магией, чем войной выигранной? Вот этим. Что подняла баб с колен. Что не стало в моём народе битых жён да дочек на выданье за горсть зерна. Малое дело? А по мне, главнее его и нет.

Расскажу про одну, чтоб ты поняла, про что я. Была у нас Голуба. Та самая, чьего мужа я зимой за побои выгнала, что прибежала ко мне вся в крови, а бабы за неё стеной встали. Пришла она ко мне забитая вконец, тихая как мышь, голову в плечи, глаз поднять боялась, вся в синяках, что цвели на ней, как на старом яблоке. Я уж думала, не отойдёт, до того её жизнь пригнула. А как сгинул её живодёр за стеной, как пожила она без кулака, в тепле, среди баб, так и начала оттаивать. Сперва спину распрямила. После косу заплела. После, гляжу, и запела за прялкой, тихонько. А к весне идёт по стойбищу Голуба, и не узнать: румяная, в косе, в вышитой своей рубахе, идёт легко, голову несёт высоко, и улыбается. И до того хороша стала, отмытая да отогретая, что засватался к ней наш Родник, водник мой тихий, добрый. Уж так бережно за ней ходил, так робел, что я сама умилялась. И пошла Голуба за него, по доброй воле, по любви, чего у неё в первом-то её рабстве и в помине не было. Вот тебе и битая мышь. Дай бабе тепла, защиты да доброе слово, и расцветёт она, как тот сухой прутик, что в воду поставишь. Любая расцветёт. Я это всю жизнь знала, а тут лишний раз убедилась.