Баба Нюра против каменного века (СИ) - Тимошкина Женечка - Страница 21

И, чего скрывать, не всем мужикам это по нраву пришлось. Иной бурчал: распустила ты, ведунья, наших баб. Прежде была покорна, а нынче и косу наводит, и слово поперёк скажет, и руку на неё подыми, так она к тебе бежит жаловаться. Куда это годится. Я отшучивалась, а сама примечала: зреет тут недовольство, тихое покуда, по углам. Не всякому мужику любо, когда баба его голову подняла. Ну да я не из пугливых. Подымется баба, думала я, никуда они не денутся, стерпят. Тогда я ещё не знала, как дорого мне это после отольётся, когда повалит к нам иной, дикий народ, и за этих самых баб польётся кровь. Но про то после.

А покуда стояло над ручьём моё бабье царство, отмытое, расчёсанное, румяное, поющее, и я глядела на него и радовалась тихо. Подняла я не только племя. Подняла баб. Дала им то, чего у них тыщу лет не было: воду горячую, косу, чистую рубаху, доброе слово и право не быть битой. Малость? А вот поди ж ты. С этой малости человек и начинается.

Управились мы и с этим. А впереди ждало дело некрасивое, да без него никуда. Оборона. Война шла к нам, и встречать её надо было не бабьим царством, а каменной стеной.

Глава 29

Стена

А как с бытом управились, взялись мы за то, без чего всё прочее теряло смысл. За оборону. Война шла к нам, Рарог в том не сомневался, и встретить её надо было не голым стойбищем, а крепостью.

Стену я задумала каменную. Дерево горит, а враг у нас, чую, с огнём знаком, да и Грым на хитрости горазд. Камень не горит. А камня в наших скалах хоть завались, и рук теперь хватало. Только обносить стеной всё кругом я не дала, ни к чему: место у нас и так было крепкое, пещеры в обрывах, с трёх сторон кручи, не подберёшься. Подобраться можно было лишь с одной стороны, узким проходом меж скал. Вот его-то, узкое горло, я и велела перегородить стеной да рвом обнести. Зачем городить версту, коли можно запереть калитку.

Дело и так-то выходило тяжкое, ворочать да класть камень не шутка. Да тут открылось у нас подспорье, о каком я и не думала. Маги земли.

Оказалось, среди Рароговых меченых были и такие, с даром земли. Я их прежде и не примечала, тихие, угрюмые, метка у них на виске была бурая, как ком глины. А дар у них был такой, что у меня дух перехватило, когда увидала впервые: землю ворочать, камень двигать, не руками, а так, по хотению. Один такой, кого прозвали Глыбой, здоровенный, медлительный, повёл рукой над землёй, и земля вспучилась, поползла, будто живая.

Только дар тот у них, как и всё у дикарей, был корявый, дикий, без узды. Глыба этот мог ком земли своротить, а мог и полгоры обрушить ненароком, и потому свои его побаивались, на стройку к нему не совались. Ворочать-то он ворочал, а толку чуть: то перельёт, то недольёт, то не туда. Сила без уменья, что конь без узды: и не довезёт, и зашибёт.

И тут пришёл мой черёд. Раз я свой дар жизни на метод поставила, отчего бы и чужой не поставить. Взяла я Глыбу в оборот, как брала всё. Не лезь, говорю, силой, лезь умом. Не вали кучей, а клади камень к камню, ровно, по уговору. Показывала, поправляла, заставляла наново, как Ваньку учила. Сперва он пыхтел, злился, не выходило у него, а я не отставала. И помаленьку пошло. Стал мой Глыба не полгоры рушить, а класть камень в камень, ровнёхонько, плотнёхонько, без всякой извёстки, так что и нож в щель не просунешь. То, на что у простого каменщика ушли бы годы, он делал даром, силой своей, на метод поставленной.

И пошла стена. Маги земли ровняли да клали камень, рыли ров, выгребали землю на вал. Огневики, Рароговой породы, калили камень, где надо скрепить. Я ходила меж ними, всех направляла, всех учила держать дар в узде, и поднималась наша стена не по дням, а по часам, крепкая, ровная, какой ни у одного племени отродясь не бывало. Заперли мы наше узкое горло намертво, обнесли рвом, поставили над стеной ход для дозорных. Крепость. Настоящая крепость, в каменном-то веке.

А как поглядела я, до чего ловко Глыба со товарищи землю ворочают, целыми пластами, играючи, так меня и разобрал смех. Вспомнила я, как по весне ставила Рарога выгребные ямы рыть. Ручками. Деревянной лопаткой да горбом. А тут, оказывается, маги земли, что эти ямы единым мановением бы выкопали.

— Слышь, вождь, — говорю Рарогу, давясь смехом. — А ямы-то отхожие ты у меня ручками рыл. А вон, гляди, ребятки твои земляные их бы враз нарыли.

Рарог поглядел на Глыбу, на меня, и насупился, понял, что я его, выходит, зазря горбатиться заставляла.

— Знала ведь? — спрашивает мрачно.

— Знала, не знала, — отвечаю, а сама помираю. — Зато племя видело, как вождь не гнушается. Полезнее всякой магии вышло. Не дуйся, тебе с лопатой было к лицу.

Дымок на тёплом камне жмурился и язвил: «Поделом, мяу. Будет знать, как в чужой дом без спросу вселяться».

Так и стала я, баба Нюра, при всём при том ещё и первой на свете учительницей магии. Сама-то дар свой едва нащупала, а чужой ставила на метод направо и налево, потому что не в силе тут было дело, а в уменье, в голове, в терпении, а этого у меня на всех хватало. Огонь, землю, воду, что ни дай, всё одно: дикую силу взнуздать и приставить к делу. Крепло моё пёстрое племя не по дням, и стена росла, и дар острился. К войне мы готовились на совесть.

Оставалось последнее, на самый чёрный случай: укрытие, куда отсидеться, коли враг всё ж прорвётся. И про то у меня уже была задумка. Слыхала я от своих про большую пещеру в горах, у самого огнедышащего нутра земли, где из камня бьёт горячая вода.

От автора. Ждёте продолжения? Добавьте книгу в библиотеку, чтоб не потерять, и киньте звёздочку. А в комментариях расскажите, за кого уже болеете. Женечка.

Глава 30

Острие

А как поднялась стена, задумалась я о другом. О том, чем эту стену оборонять, коли Грым всё ж до неё доберётся.

Дрались дикари дубьём да камнем, по старинке. А дар свой в драке пускали редко и бестолково: огневик пыхнёт стеной огня, спалит всех, и своих, и чужих, и сам без сил рухнет. Маг воды окатит ушатом. Грубо, расточительно, неприцельно. Силища есть, а толку с гулькин нос. И смекнула я: а ведь и тут всё дело в методе. Не в том, чтоб больше да громче, а в том, чтоб точно.

Зачем жечь целое поле, коли можно метнуть один огненный шар, малый, да жаркий, точно в цель? Зачем лить ушат, коли можно свить из воды хлыст, тонкий, гибкий, и стегануть им, как бичом, наотмашь? Не вали силу кучей, собери в острие. То же, что я с лопатой да с горшком твердила, только теперь о войне.

Отобрала я лучших. Не всех меченых, нет, на это и жизни б не хватило, а тех, кто схватывал быстро, кто понимал с полуслова, у кого к дару прилагалась ещё и голова. Десяток таких набрался, не больше. И стала я их учить, как никого ещё не учила, на самое тонкое, на самое трудное. На скупой, прицельный, смертельный удар.

Рарог, сильнейший огневик, дольше всех ломался. Привык палить во всю мочь, столбом, заревом. А я его: соберись, сожми, не разбрасывайся. И мучился он, рыжий, потел, злился, а добился: научился катать из ладони огненный шар, плотный, гудящий, и метать его, куда глянет, шагов на полста, без промаха. Где прежде выжигал поляну и валился без сил, там теперь бил одним шаром, точно, и оставался крепок. Дикий пожар обернулся прицельным выстрелом.

А пуще всех удивил меня Ванька. Дитя, а схватывал быстрей взрослых, и дар воды-льда у него к той поре окреп. Свил он из ручья водяной хлыст, тонкий, звонкий, и так им защёлкал, рассекая лозу на лету, что мужики ахнули. А то намораживал из воздуха ледяные иглы, острые, как обсидиан, и бил ими в цель роем. Мой стылый найдёныш, которого свои на смерть снесли за этот самый холод, оборачивал теперь свой холод в грозное оружие, играючи, с весёлым азартом. И я глядела на него и думала: вот тебе и проклятье. Обернулось спасением. Всё, как у людей.

Глыба мой земляной наловчился швырять камни прицельно, как из пращи, да разверзать под ногой врага яму в единый миг. Иные ставили стену воды, гасили чужой огонь, выхватывали из земли каменные колья. Всякий своё, а все вместе — сила страшная.