Ничья земля (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 19

— Поздравляю сынок. Заслужил — Генерал говорил тихо, так, что кроме меня и Орлова нас никто не слышал — Но как и Звезду Героя, его придется временно сдать. Извини, но ты сам всё должен понимать.

Я понимал, но сам факт торжественного награждения, пусть и в узком кругу разведчиков имеющих соответствующий допуск, уже грел душу. Не в душном кабинете мне её вручили, а фактически перед коллегами, с которыми мне дальше продеться служить.

— Служу Советскому Союзу!

— Хорошо служишь! Ну а вот теперь предлагаю выпить!

Я вернулся за стол. Кравченко молча ухватился за награду, снова её открутил и тяжёлый орден через несколько секунд уже купался в русской водке, налитой в мой стакан. Я так же молча чокнулся с сидящими рядом офицерами, выпил, поймал зубами привет от кубинских друзей, и уже сам прикрутил её на место. Пока я возился, разговоры понемногу ожили, но за нашим столом сохранялась неловкость. Сафонов сидел сбоку, постоянно косился на Звезду и кубинский орден и явно собирался что-то спросить. Журавлёв тоже молчал, хотя обычно первым находил тему для разговора. Кравченко налил по второй.

— Давай, — сказал он мне. — За знакомство.

— Мы пять месяцев знакомы.

— Получается, не очень хорошо.

— Я вам никогда не врал.

— Но кое-что забыл рассказать.

— Мне запрещено было.

— Знаю. Всё равно неприятно.

— Хотите, сниму?

Он посмотрел на меня сердито.

— Не дури. Носи, раз заслужил.

Выпили. После второй рюмки стало легче. За соседними столами уже смеялись, кто-то включил музыку. Прапорщики принесли горячее. Сафонов наконец не выдержал.

— Серёгин, а за что?

Кравченко сразу повернулся к нему.

— Ты Седых не слышал?

— Я просто…

— Просто ешь.

— Мне же интересно.

— Всем интересно, — сказал Журавлёв. — Но если сведения закрытые, значит, закрытые.

Сафонов кивнул, однако через минуту задал другой вопрос:

— А три Красных Звезды тоже секретные?

— Сафонов.

— Всё, молчу.

Лобанов всё это время не вмешивался. Потом налил себе водки, но пить не стал.

— Можно хотя бы спросить, где вы служили в Афганистане? — обратился он ко мне.

— В Кунаре.

— Где именно?

Я назвал бригаду и отряд. Майор поднял голову.

— Асадобад?

— Он самый.

— Восемьдесят шестой — восемьдесят седьмой?

— Да.

— На Беркоте были?

Я посмотрел на него внимательнее.

— Был.

Лобанов медленно поставил рюмку.

— Тогда понятно.

Кравченко перевёл взгляд с него на меня.

— Что понятно?

— Я после боя в Беркоте там был, — ответил Лобанов. — Через три дня. Наша группа пришла на смену.

За столом стало тихо.

— И что там было? — спросил Сафонов.

Майор посмотрел на него.

— Ничего хорошего. — Он снова повернулся ко мне — Вы из тех восьмерых?

— Из них.

Лобанов кивнул и больше спрашивать ничего не стал. Поднял рюмку:

— Давай третий молча.

Мы выпили. После этого перегородка между мной и слушателями исчезла. Не полностью и не сразу, но отношение стало другим. Не восторженным — этого я как раз не хотел. Просто Лобанов перестал видеть во мне мальчишку, которого по знакомству поставили учить старших офицеров. Кравченко дождался, пока разговоры возобновятся, и наклонился ко мне.

— Из восьмерых?

— Да. Нас в Беркоте после боя осталось только восемь живых. Трое из нашей группы и пятеро парней из «зелёных». Из целого полка…

— Почему в личном деле этого нет?

— В том деле, которое вам дали, много чего нет.

— Понятно.

Через несколько минут он снова спросил:

— А ещё где был?

— Товарищ подполковник.

— Всё, молчу.

Продержался он недолго.

— Звезду за Беркот дали?

— Нет.

Кравченко замер. Журавлёв тоже услышал.

— Тогда за что?

Я взял вилку.

— Сведения закрытые.

— Умеешь ты испортить праздник, Серёгин, — пробормотал Кравченко.

Около десяти Буров подозвал Седых, Орлова и меня в небольшую комнату за сценой. Там стояли старый диван, два стула и стол с шахматной доской. Генерал закрыл дверь.

— Садитесь, Серёгин.

Я сел на край дивана.

— Ещё раз поздравляю с награждением и сразу скажу: окончательного решения по вашему рапорту пока нет.

— Я уже догадался.

— Медицинская комиссия признала вас ограниченно годным по отдельным видам подготовки. Не годны к парашютным прыжкам без дополнительного обследования, к продолжительным физическим нагрузкам и службе в районах с тяжёлым климатом. При этом годны к штабной, преподавательской и большей части оперативной работы. Дополнительное обследование назначено на начало следующего года.

— То есть увольнять по здоровью не хотят?

— Комиссия не вынесла заключения о негодности к военной службе или негодности в мирное время.

— Почему я не получил копию?

— Потому что заключение отправили по основному месту службы, — ответил Орлов. — Курсы для тебя не основное место. Здесь ты прикомандирован.

— Пять месяцев утверждали?

— Не только утверждали. Одновременно решали, что с тобой делать дальше.

— И решили?

Буров сел напротив.

— До конца следующей весны останетесь на курсах. Это пока предварительное решение. Если не возражает полковник Седых.

— Не возражаю, — сказал тот. — Толковый инструктор мне нужен.

— Толковый? — спросил я.

— Я этого не говорил, а ты не слышал.

Буров едва заметно улыбнулся.

— А вы сами всё ещё хотите уволиться?

Весной я ответил бы сразу. Тогда мне казалось, что достаточно снять форму, вернуться домой — и всё закончится. Буду заниматься «Кунаром», помогать Максу, жить как обычный человек. Теперь у меня имелась работа. Занятия, группы, люди, за которых я отвечал. Я освоился на курсах и уже не чувствовал себя временным постояльцем, каждое утро ожидающим приказа об отъезде.

— Когда писал рапорт, хотел, — ответил я.

— А сейчас?

Я помолчал.

— Не знаю.

Орлов тихо хмыкнул.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

Буров сложил руки на груди.

— Тогда торопить решение не будем. Поработаете до весны, подумаете. Потом вернёмся к вопросу об увольнении. Если решите остаться, будем подбирать штатную должность.

— Здесь?

— Возможно, здесь. Возможно, в другом месте.

— А если решу уволиться?

— Имеете право потребовать официальный ответ на рапорт.

— И что мне ответят?

Буров усмехнулся.

— А вот это уже не нам с Орловым решать. Ты должен знать, что начальник ГРУ поменялся буквально пару дней назад, и что он думает по поводу твоего вопроса мне пока не известно. Он человек даже для нас непонятный, в разведке никогда не служил, командовал отдельной армией ПВО. Сейчас он ни каких кадровых решений не принимает и пока ни одно распоряжение Михайлова не отменил. Осваивается. А по тебе, как ты знаешь, есть отдельное распоряжение бывшего начальника ГРУ. Так что жди. Насколько я знаю, он на должности временно.

Хотя бы честно.

— Понятно.

— Ещё одно, — продолжил Буров. — После сегодняшнего вечера скрывать сам факт присвоения вам звания Героя и ваше участие в Ангольской компании от личного состава курсов бессмысленно. Но обстоятельства награждения остаются закрытыми. Ничего не обсуждаете, ни на какие вопросы не отвечаете.

— Я и не собирался.

— Хорошо. Свободны.

В коридоре меня догнал Орлов.

— Серёгин.

Я остановился.

— Что ещё?

— Как отреагировали?

— Кто?

— Преподаватели.

— Кравченко обиделся, что ему не рассказали. Журавлёв пытается вспомнить, сколько у меня планок. Сафонов уже пять раз хотел спросить, за что дали Звезду.

— Ожидаемо.

— Зачем вообще понадобилось её надевать?

Орлов посмотрел через открытую дверь в зал.

— Иногда полезно напомнить людям, что звание и возраст говорят не обо всём.

— Это из-за слушателей?

— Не только.

— Значит, всё-таки ваша идея.