Ничья земля (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 17

— Я увидел движение впереди, — возразил Суровцев.

— Поэтому и остановились?

— Да.

— Тогда нужно было либо подавить цель и продолжить движение, либо уйти из проёма. Вы сделали хуже всего: остановились сами и закрыли проход остальным.

Суровцев кивнул, но по лицу было видно, что до конца не согласен. Так происходило почти на каждом занятии. Новая группа выполняла все требования, не спорила с приказами, но любое моё замечание сначала мысленно проверяла. Молодой старший лейтенант для них всё ещё оставался скорее помощником настоящих преподавателей, чем самостоятельным инструктором. Кравченко дождался, когда я сяду, и продолжил разбор.

После занятия слушатели ушли в оружейную, Журавлёв — в штаб, а я поднялся на второй этаж и постучал в кабинет начальника курсов.

— Входи.

Седых находился один. На столе перед ним лежала тонкая красная папка, в которой обычно ему на резолюцию передавали входящую корреспонденцию. Полковник указал на стул.

— Садись.

Я сел и сразу посмотрел на папку.

— Из Москвы что-то пришло?

— Пришло.

— Заключение комиссии?

— Нет.

— Приказ об увольнении?

— Тоже нет.

— Тогда что?

— Распоряжение по поводу сегодняшнего вечера.

Я не понял.

— Какое распоряжение?

Седых открыл папку, пробежал глазами лежавший внутри лист и снова закрыл.

— Сегодня будешь в парадной форме со всеми государственными наградами.

— Я и так собирался. Вы сами объявили.

— Со всеми, Серёгин. — Седых кивнул головой на мою грудь — Со всеми. Ты должен быть там со своей Звездой.

Несколько секунд я смотрел на него, затем понял.

— Со Звездой?

— Именно.

— А разрешение?

— Получено. Вечер закрытый, у всех присутствующих соответствующий допуск. Честно говоря, праздновать День разведчика я хоть и собирался, но не так масштабно. Однако из управления как раз сегодня в шестнадцатую бригаду приезжает проверка и по пути генерал решил заглянуть к нам. Прямо спросил, примем ли мы его на своём празднике как гостя, поэтому пришлось изворачиваться. А потом из Москвы отдельно указали, чтобы ты надел Золотую Звезду. Наш общий знакомы как раз в комиссии.

— Орлов? Ясно… А зачем вообще всё это?

— В распоряжении цель не объясняется.

Я откинулся на спинку стула.

— Может, не надо? Надевать её. Орденов у меня и так хватит, а Звезда — дубликат, к тому же комплект не полный. Орден «Ленина» на хранении с оригиналом и мне его не выдавали.

— Это распоряжение, а не предложение.

— Товарищ полковник, я всё лето здесь работаю. Нормально работаю. Зачем сейчас это вытаскивать?

— Что вытаскивать? Государственную награду?

— Вы понимаете, о чём я.

Он понимал. На курсах о Звезде знали только двое: сам Седых и подполковник Никитин, начальник строевой части. Никитин оформлял мои документы при прибытии. Даже Кравченко и Журавлёв не знали. В первый же день Седых предупредил меня, что сведения о присвоении закрыты и без отдельного разрешения носить Звезду нельзя. Меня это полностью устраивало. Я не хотел объяснять, почему двадцатитрёхлетний старший лейтенант имеет высшую награду страны, и тем более не собирался рассказывать, где и за что её получил.

— Понимаю, — сказал полковник. — Но сегодня здесь будут только свои.

— Там будут слушатели.

— Они тоже офицеры военной разведки и имеют необходимый допуск.

— Дело не в допуске.

— А в чём?

Я помолчал.

— Они сейчас хотя бы относятся ко мне как к обычному инструктору. Не очень хорошему, по их мнению, но обычному. После этого начнут гадать, кто я такой и за что получил Звезду.

— Пусть гадают. Ты ничего им рассказывать не обязан.

— Отношение изменится.

— Возможно.

— Вот именно.

Седых усмехнулся.

— Серёгин, я тебя понимаю. Но распоряжение получено. Сегодня в девятнадцать ноль-ноль ты являешься в клуб в парадном кителе, при всех наградах, включая Золотую Звезду Героя Советского Союза. Это приказ.

— Есть.

Я поднялся.

— Стой.

Я остановился.

— Китель в порядке?

— В шкафу висит.

— Я спрашиваю, в порядке ли он.

— Не знаю. С мая не надевал.

— Примерь. Если после восстановления формы стал мал, обращайся к Никитину. И Звезду у него забери. Он предупреждён. Свободен.

Глава 7

В общежитие я вернулся раньше остальных. На этаже было тихо. Я запер дверь, открыл шкаф и достал чехол с парадным кителем. Форму мне подгоняли ещё в Москве, перед отправкой на курсы. С тех пор китель ни разу не надевался и успел помяться на плечах. Пришлось достать утюг, который я одолжил у дежурного, накрыть ткань влажным полотенцем и осторожно разгладить складки.

Ордена и медали уже были прикреплены к кителю, я прикрепил Звезду над ними и надел китель. В плечах он стал немного теснее, но в целом сидел нормально. Разве что левую сторону ощутимо тянуло вниз.

В дверь постучали. Я быстро снял китель, повесил его на плечики и закрыл шкаф.

— Сейчас открою!

Вошёл Сафонов. В руке он держал видеокассету.

— Сегодня смотреть будем?

— Нет.

— Почему?

— Вечером клуб.

— После клуба.

— Завтра занятия, а когда нас распустят одному Седых известно. Нужно хоть немного поспать.

Сафонов ничего не ответил, а прошёл к столу, положил кассету рядом с телевизором и принюхался.

— У тебя чем пахнет?

— Утюгом.

— Что гладил?

— Парадную форму.

— Я свою вообще не трогал. Вроде чистая.

Сафонов открыл было шкаф, но я успел перехватить дверцу.

— Ты что там ищешь?

— Вешалку. У меня сломалась.

— В своей комнате ищи.

— Жалко, что ли?

— Жалко.

Он с подозрением посмотрел на меня.

— Ты там водку прячешь?

— Золото, брильянты.

— Понятно с тобой всё. Жмот.

Сафонов забрал кассету и ушёл. Я закрыл дверь на ключ, снова достал китель и закончил приводить его в порядок. Потом завернул его в чехол и повесил обратно.

До обеда я успел принять душ, почистить сапоги и даже подстричь ногти. Заняться всё равно было нечем, а сидеть и думать о вечере не хотелось.

В столовой никто ни о чём не догадывался. За соседним столом слушатели спорили, обязательно ли надевать медали или можно обойтись орденскими планками. Лобанов считал, что Седых ясно сказал «при наградах», Суровцев утверждал, что парадная форма с планками тоже не является нарушением.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился он ко мне. — Вы как пойдёте?

— В форме.

— С медалями или с планками?

— Увидите.

— Военная тайна?

— Почти.

— Да у него их попросту нет, чего ты к нему пристал? — Хмыкнул Лобанов.

Я ничего не ответил. Зачем? Вечером за меня наглому майору ответит моя парадка.

После обеда занятия отменили и все разошлись переодеваться. Я вернулся в комнату, запер дверь и просто тупо лежал на кровати до того время, когда нужно было выходить. Ко мне никто не приходил, все были заняты своими делами. Из коридора доносились голоса, хлопали дверцы шкафов, кто-то искал щётку для обуви, а Сафонов громко ругался, обнаружив пятно на парадных брюках.

В шесть тридцать я встал, надел белую рубашку, галстук, китель и ещё раз осмотрел себя в зеркале. Снять Звезду хотелось до последнего. Никто бы не заметил её отсутствия, кроме Седых. Но полковник прямо сказал, что это приказ. Сверху я надел и застегнул шинель. Теперь наград не было видно. Из комнаты вышел без четверти семь. В коридоре уже ждали Кравченко, Журавлёв и несколько слушателей.

— Наконец-то, — сказал Сафонов. — Мы думали, ты там ещё и лицо гладишь.

— Не помогло бы.

— Это точно, — согласился Журавлёв.

Он ничего не заметил. Шинель была застёгнута до самого верха, и из-под неё виднелись только ворот рубашки и галстук.

До клуба шли всей компанией. Снег, выпавший утром, днём растаял, а к вечеру дорогу прихватило морозом. Под ногами хрустела тонкая корка льда. Сафонов дважды поскользнулся, и долго ругался, веселя всех вокруг.