Снег (ЛП) - Краули Джон - Страница 2

Я очень хорошо понимал, что Парк с его концепцией доступа был, скорее всего, грубой шуткой над богатыми, сохраняя иллюзию, будто можно купить то, что нельзя купить, наподобие модной крионики тридцать лет назад. Однажды на Ибице мы с Джорджией повстречали немецкую пару, которая также заключила контракт с Парком. Их Оса парила над ними, словно телохранитель, и они постоянно испытывали застенчивость – было такое ощущение, словно они непрерывно репетировали шоу для своих потомков. Их смерть управляла их жизнями, делая их какими-то фараонами. Джорджия спросила, выгоняют ли они Осу из своей спальни? Или её присутствие, наоборот, возбуждает их, стимулирует продемонстрировать доказательства неумирающей любви и восхитительной страсти, которые должны увидеть еще не родившиеся?

Нет, смерть так обмануть нельзя, как и пирамидами и вечно повторяемыми мессами. Джорджию, спасённую от смерти, я не найду. Но у них были восемь тысяч часов моей жизни вместе с ней, которые хранятся куда более бережно, нежели в моей памяти; Джорджия не изгоняла Осу из своей – нашей – спальни, и она, которая никогда и ни для кого не играла, не собиралась играть и для Осы. И несомненно я ненароком тоже попадал в поле зрения Осы: из этих тысяч часов были и сотни моих часов. И я тогда начал представлять наличие некой проблемы для меня – что-то мне надо было выяснить, а также собрать и взвесить доказательства. Мне было тридцать восемь лет.

Тем летом я взял Разрешение на Проезд по Автомагистрали (старые РПА-карточки тех дней) у знакомого окружного юриста и поехал по прибрежной магистрали к Парку, расположенному в её конце. Ехал я в одиночестве над морем.

С внешней стороны всё выглядело как мирное деревенское итальянское кладбище – арочные ворота в центре, низкая оштукатуренная стена среди кипарисов, увенчанная урнами. На воротах находилась небольшая латунная табличка: ПОЖАЛУЙСТА, ВОСПОЛЬЗУЙТЕСЬ СВОИМ КЛЮЧОМ. Ворота были открыты, но они вели не к квадратному участку с надгробьями, находившимися в тени, а к пандусу, ведущему куда-то вниз: верхняя часть кладбища была иллюзией – всё основное располагалось внизу. Стояла тишина, а точнее звучала еле слышная печальная музыка: нигде никого не было – то ли работники были где-то упрятаны внизу, то ли их вообще не было. На практике, конечно, концепция доступа оказалась очень простой. Даже для меня – абсолютного профана в информационных технологиях. Оса, безусловно, – наисовременнейшая вещь, но то, что получили мы, скорбящие, было самым обыденным – как домашнее видео, как старые бумажные письма, перевязанные ленточкой.

Дисплей у входа подсказал мне, в каком коридоре я найду Джорджию, а ключ открыл дверцу в небольшую комнатку, в которой находились средних размеров телевизионный монитор и два удобных стула. На тёмных стенах комнатки висели шоколадно-коричневые ковры. Также звучала тихая печально-приторная музыка. Джорджия находилась где-то поблизости – в стенах или под полом. Они не говорили мне раньше, что эта комнатка будет напоминать склеп. На контрольной панели телевизора был разъём для моего ключа и две продолговатые кнопки ДОСТУП и СБРОС.

Я сидел, чувствуя себя немного глуповатым и напуганным. Мне было как-то не по себе из-за чрезмерно нейтральной обстановки и простых на взгляд устройств. Я представил себе, как рядом со мной в других коридорах посетители общаются со своими умершими, что собираюсь сделать и я, и эти умершие что-то шепчут, плача, им под эту печальную музыку. Я мог бы увидеть и услышать что-то подобное, но ничего я не видел и не слышал. Я повернул ключ в замке зажигания, и экран загорелся. Тусклый свет в комнатке стал ещё тусклее, а фоновая музыка умолкла. Я нажал ДОСТУП – очевидно, это был следующий шаг. Безусловно, все эти действия мне разъясняли ещё тогда, когда гроб с телом Джорджии выгружали на причале дирижаблей, но я тогда ничего из этого не слушал. А на экране она повернулась и посмотрела на меня – конечно, не на меня, хотя я и вздрогнул и перевёл дух – а на Осу, которая наблюдала за ней. В этот момент она что-то говорила и жестикулировала. Где? Когда? … или положите это на одну карту с остальным, сказала она, повернувшись обратно. Кто-то что-то сказал ей, она ответила, замерев в неподвижности. Оса повторила её движения, снимая, словно любительской камерой. Белая комната, солнечный свет, плетёная мебель. Ибица. На Джорджии открытая хлопчатобумажная блузка. Со стола она взяла лосьон, налила себе немного на руку и намазала на свою покрытую веснушками грудь. Малозначащий разговор о том, чтобы что-то положить на карту, продолжился, но вскоре прекратился. Я осматривал комнату, размышляя в какой конкретно год и в какую пору года я попал. Джорджия сняла блузку. Её маленькие округлые груди нежно дрожали, увенчанные большими, похожими на детские сосками – такая грудь у неё была в сорок лет. Она вышла на балкон, и Оса вылетела за ней, где сразу была ослеплена солнцем, но быстро отрегулировала освещение. Если ты хочешь сделать это таким образом, сказал кто-то. Кто-то голый, коричневый пересёк экран. Это был я. Джорджия воскликнула: Ох, посмотри, колибри.

Она завороженно смотрела на них, и Оса поближе подобралась к её коротко остриженной голове. Я смотрел, как она восторженно смотрит на птиц. Она повернулась, опёршись локтями на перила балкона. Я никак не мог вспомнить этот день. Да и как я мог? Он один из сотен, тысяч подобных … Она смотрела на яркое море с видом лунатика, открыв рот и рассеянно растирая лосьон на груди. Среди цветов переливалась всеми цветами радуги птичка колибри.

Не понимая толком, зачем я это делаю, – а я внезапно почувствовал сильный голод, голод по прошлому, – я коснулся кнопки СБРОС. Балкон на Ибице исчез, экран потух. Я вновь нажал ДОСТУП.

Вначале была темнота и шёпот. Потом тёмная спина отодвинулась от Осы и передо мной открылась тусклая сцена с множеством людей. Рывок. Уже другие люди – или те же самые. Вечеринка? Другой рывок. Похоже, Оса просто включала и выключала съёмку в зависимости от освещённости того помещения, в котором находилась. Джорджия в тёмном платье, и кто-то зажигает ей сигарету – короткая вспышка зажигалки. Она сказала: Спасибо. Ещё рывок. Фойе или холл отеля. Париж? Оса, двигаясь рывками, пыталась найти её среди приходящих и уходящих людей. Цельного фильма не было – были отдельные отрывочные кадры. Оса должна была упрямо, как ревнивый муж, следовать за Джорджией и показывать только её – ничего другого. Это было волнительно. Я нажал СБРОС, потом ДОСТУП. Джорджия чистила зубы – непонятно когда, непонятно где.

После одного или двух таких ужасных прыжков во времени и пространстве я понял, что доступ был случаен. Он не позволял полностью проследить год, день или даже одну сцену. Парк не сформировал какой-то цельной программы, восемь тысяч часов не были упорядочены – они представляли собой мешанину, как память сумасшедшего, как перетасованная колода игральных карт. Я думал, что они сделают последовательную трансляцию от первого момента и до последнего. И почему они не сделали так?

Я также понял и кое-что ещё. Если доступ действительно случайный, и я не могу ничего в нём контролировать, то я навсегда потерял те сцены, которые уже увидел. Шансы их увидеть были порядка одного на восемь тысяч (или выше? гораздо выше? все эти вероятности для меня – тёмный лес), так что я уже никогда их не увижу, нажав ДОСТУП. Я почувствовал боль утраты того дня на Ибице. Двойную боль. Я сидел перед пустым экраном, боясь нажать кнопку ДОСТУП, так как не хотел потерять и то, что увижу после этого.

Я выключил устройство (и сразу свет стал ярче и вновь зазвучала тихая печальная музыка) и вышел в холл, подойдя к дисплею, что был у входа. Список имён медленно, отцвечивая зелёным, прокручивался на экране, словно список вылетающих рейсов в аэропорту. Рядом со многими именами отсутствовали кодовые номера – это, возможно, указывало на то, что они ещё не получили здесь резиденции, находясь в стадии ожидания. Под буквой Д значилось три имени, и ДИРЕКТОР спрятался среди них, словно он был одним из мёртвых. Номер офиса. Я разыскал его и вошёл внутрь. Директор больше смахивал на уборщика или сторожа, то есть на типа в отставке, который прирабатывает, присматривая за редко посещаемыми местами. Он был одет в коричневый халат, очень похожий на монашескую рясу, и варил кофе в уголке своего кабинета. Этот кабинет мало походил на офис, в котором кипит работа. Когда я вошёл, директор поднял на меня поражённые глаза – его явно застали врасплох.