Разбитое сердце узурпатора (СИ) - Скибинских Екатерина Владимировна - Страница 30

— Надо шить. Подожди, сбегаю позову лекаря, — велела я, стараясь не слишком глазеть на красиво очерченные мышцы.

Но едва я сделала шаг к двери, его рука — здоровая, левая — перехватила меня за запястье.

— Не надо, госпожа.

— Что значит «не надо»? — Я обернулась, пытаясь высвободиться. — Ты истечешь кровью. Или рана воспалится. Так и умереть можно.

— Не истеку. — Он говорил ровно, но пальцы не разжимал. — И не умру. Если вы мне поможете. Лекаря звать нельзя, это опасно. Вы понимаете?

Я замерла. Вот же гуй… Он прав, лекарь в поместье один — этот непонятный дядин Фань. И постороннего звать не вариант: сразу вскроется похищение Ваньцин.

Шэн отпустил мою руку. Медленно, будто через силу.

— Шейте, госпожа. Но без свидетелей. Сами справитесь? — И глянул на меня снизу вверх сумрачно так, внимательно.

Справлюсь ли? Когда-то справлялась. Специально научилась у дворцовых лекарей… Как же мне пригодилась эта наука в Холодном дворце во время опалы!

Что ж, пригодится еще раз. Иглы, тонкий шелк и винные выморозки у меня есть прямо в комнате.

Первый стежок. Он не вздрогнул. Второй — его дыхание стало глубже.

— Ты мог уйти от удара, — сказала я, втыкая иглу в живую плоть. — Ты быстрее.

— Не быстрее, чем нож, летящий в вашу спину.

— Я бы увернулась.

— Нет.

— Откуда такая уверенность?

Он промолчал. Я сделала еще два стежка. Кровь сочилась между пальцев.

— Шэн, — позвала я, не поднимая глаз.

— Госпожа?

— Если ты еще раз заслонишь меня собой, я прикажу привязать тебя к постели и всыпать палок по мягкому месту. За дурость.

— Привяжете? — В его голосе мелькнуло что-то, от чего у меня заныло под ложечкой. — Обещаете?

Я невольно воткнула иглу резче и глубже, чем требовалось. Но этот идол даже бровью не повел.

— Я ваш раб, госпожа, — проговорил он так спокойно, будто мы тут о погоде беседуем. — Делаю что велите.

— Я не велела умирать.

— А я и не умер.

Я затянула узел, обрывая шелковую нить. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой, нарушаемой только тяжелым, ровным дыханием Шэна.

— Готово, — выдохнула я, отстраняясь.

Он не спешил одеваться. Так и сидел — огромный, с расправленными плечами, на которых багровел свежий шов. В тусклом свете единственной свечи его шрамы казались еще глубже, а кожа под моими пальцами, когда я принялась стирать кровь влажной тканью, была обжигающе горячей. Хоть бы еще горячки не было.

— Почему ты это сделал? — спросила я тихо. — Ты ведь понимаешь, что я не хрупкая фарфоровая ваза. Я видела смерть, Шэн. И я не просила тебя становиться моим живым щитом.

— Раба не спрашивают, хочет ли он служить щитом. — Его голос прозвучал низко, вибрируя где-то у меня в груди. — Но вы правы, госпожа. Вы не ваза, вы пламя. А пламя нужно беречь от ветра, иначе оно погаснет, оставив после себя холодную золу.

Я замерла, сжимая в руке окровавленную тряпку. Приехали, как говорится. К философским беседам с телохранителем.

Хмыкнув, тряпку я отбросила в таз с серебряной водой.

— Поменьше болтай всю эту высокопарную чушь. И побольше делай. В частности, разузнай, кто на нас напал. Сможешь?

— Постараюсь. — Шэн натянул на повязку рубашку и завязал пояс. — Но я хотел бы попросить, госпожа… дайте мне на это время, а сами, пока я буду искать ответ, не покидайте поместье. Я при всем желании не смогу разорваться.

— Мне пока и здесь забот хватит, — кивнула я. — Иди к себе. Отдыхай. Я устрою как следует Ваньцин и поговорю с родителями. Пожениться эти малолетки пока не могут, но и честь невесты не должна пострадать. Надо все оформить официально. Начиная с тщательного допроса и заканчивая жалобой в императорскую канцелярию на принудительный разрыв помолвки и жульничество с отпечатком невесты.

Я проводила Шэна взглядом, чувствуя, как в комнате после его ухода стало неестественно пусто и холодно. Его присутствие всегда заполняло пространство какой-то первобытной тяжелой энергией, а теперь остались только окровавленные тряпки в тазу и запах вина.

Нужно было брать себя в руки. Сентиментальность — непозволительная роскошь для той, кто один раз уже лишился головы.

В коридоре меня встретила Гусян. Бедная девочка выглядела так, будто сама только что перенесла операцию без наркоза: бледная, руки трясутся, глаза на мокром месте.

— Госпожа… с ним все будет хорошо? — прошептала она, косясь на дверь моей комнаты.

— Будет, если не решит завтра снова поиграть в мишень для ножей, — отрезала я, набрасывая чистый халат поверх забрызганного кровью платья. — Слушай внимательно. Сейчас идешь на кухню, завариваешь самый крепкий отвар из корня лотоса и сушеной айвы. Скажешь всем, что это для меня — мол, госпожа Ли перенервничала после возвращения из дворца и у нее разыгралась мигрень. Поняла?

Гусян закивала так усердно, что едва не уронила подсвечник.

— И присмотри за Ваньцин. И выставь из ее павильона Юханя, ему негоже так поздно навещать незамужнюю девушку, даже в присутствии слуг. Будет упираться — передай ему от меня, что подзатыльником не отделается.

— Хорошо, госпожа… а вы?

— Я иду к отцу.

Разговор с родителями предстоял тяжелый. Отец, конечно, старший инспектор, человек законопослушный и суровый, но любовь к семье — его единственная слабость, на которой я собиралась сыграть партию всей своей жизни.

Отец выслушал меня молча. Только пальцы, сжимавшие кисть, которой он писал какой-то документ, побелели.

— А-Линь… Ты понимаешь, что предлагаешь? — спросил он наконец. — Взять под защиту девушку из семьи Нин — это объявить войну её отцу. А через него — тем, кто за ним стоит. Мы не потянем.

— Мы уже на войне, пап, — ответила я. — Просто не знали об этом. Нам ее не объявляли, но напали.

Отец нахмурился.

— С каких это пор дочь старшего инспектора рассуждает как дворцовый стратег?

— С тех пор, как побывала в Запретном городе, — нашлась я. — Там быстро учишься думать наперед. Или не возвращаешься.

Отец усмехнулся — горько, без веселья.

— Ладно. Допустим. Что ты предлагаешь?

Я выложила план. Коротко, по делу.

Он смотрел на меня долго. Так, будто видел впервые.

— Когда ты стала такой, дочь?

— Когда поняла, что боги не дают нам права на ошибку дважды, — ответила я. — А те, кого я люблю, не обязаны умирать из-за чужой жадности.

Отец помолчал. Потом кивнул.

— Завтра я пошлю людей с официальной жалобой в императорскую канцелярию. Задействуем кое-какие мои старые связи, А сейчас… иди спать. Ты сделала достаточно.

Глава 35

Прошло три дня. Три дня, за которые я выпила столько успокоительного отвара Гусян, что, кажется, сама начала благоухать лотосом и айвой. Но спокойствие было лишь внешней оболочкой.

Внутри меня все пело от ядовитого восторга, когда до поместья долетали вести о буре, разразившейся в доме Нин. Как я и ожидала, «благородный» отец Ваньцин, господин Нин, пришел в неописуемую ярость. Узнав, что его дочь не просто сбежала, а находится под официальной защитой старшего инспектора Ли и что на него самого подана жалоба в императорскую канцелярию, он, поговаривают, разнес свой кабинет в щепки. Он кричал, что сотрет наше имя в порошок, что заставит отца молить о пощаде в кандалах…

Но он забыл об одной маленькой детали. О Запретном городе. Я знала, что жалобы отца лишь половина дела. На каждого чиновника найдется другой, повыше, чье кресло качается от малейшего дуновения скандала. А подделка государственного документа — обманное получение отпечатка невесты для расторжения помолвки — это не просто семейная ссора. Это уголовное преступление, попахивающее каторгой.

Наставница Жун сработала чисто. Я не писала ей напрямую, боги упаси, во дворце у каждой бумаги появляются дополнительные ноги. Но через Шэна, который таинственным образом за время службы во дворце обзавелся нужными связями, до наставницы дошли определенные сведения. О том, что господин Нин своим самоуправством бросает тень на репутацию всех семей, участвовавших в отборе. А наставница Жун очень, очень не любит, когда тень падает на ее работу.