Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 48

Зибер отступал вместе со всеми. Он видел, как русские занимают его лагерь. Как они побеждают, упорно продвигаясь вперед под огнем. И он не хотел этого видеть. Он хотел только одного: добраться до своих. Собрать новые силы. И возвратиться, чтобы убить Ловца. Убить Салова. Убить их всех. И в его голове билась одна мысль: «Я обязательно вернусь, чтобы отомстить».

Ловец стоял на краю болота. Он смотрел, как последние немцы исчезают в лесу под покровом тумана. Он не успел нагнать их и выйти наперерез. Переправа по тропе через болото заняла слишком много времени, потому что, отходя, враги оставляли на кочках минные ловушки. И саперам лейтенанта Еремеева приходилось разминировать каждую прежде, чем продолжить движение.

Рядом стоял Салов. Тот самый майор, который пришел на помощь. С ним были бойцы из НКВД и партизаны. Усталые, но довольные. Они сделали свое дело. Они ударили немцам в тыл. И это решило исход боя. Три четверти всех немецких диверсантов были уничтожены. И только совсем немного их спешно уходило через лес на юг вдоль болота. А преследовать их в лесу при плотном тумане смысла не имело.

— Спасибо, — сказал Ловец. — Если бы не вы…

— Не благодари, — ответил Салов. — Это не только моя заслуга. Был один человек. Степан. Лесник. Он повел отделение немцев через болото. И он погиб, заведя их в трясину. Но он сделал так, чтобы мы нашли их лагерь. Он подламывал ветки. И по ним наши следопыты точно вывели мой отряд к немецкой базе.

Ловец кивнул. Он не знал этого Степана. Но подвиг его не вызывал сомнений.

— Он герой, — сказал Ловец. — Настоящий герой.

Салов кивнул. Потом посмотрел на болото. На убитых. На раненых. На тех, кто выжил.

— Сколько вы потеряли? — спросил он.

Ловец помолчал. Потом ответил:

— Много. Слишком много: комиссар Вербицкий, санинструктор Скоморохов, радист Ветров… Восемнадцать убитых и двенадцать раненых. И это только за сегодня.

Салов ничего не сказал. Он понимал. Он тоже терял людей. Много людей. Слишком много.

— Мы победили, — сказал он.

— Но цена слишком высока, — заметил Ловец.

Салов посмотрел на него и произнес:

— Но мы живы. И мы будем воевать дальше. Пока не победим немцев окончательно. Пока не вернем все свое. Пока не отомстим за каждого нашего.

Он посмотрел в сторону леса. Туда, куда убежали немцы. Туда, где скрывался враг.

— Я найду этого Зибера, — сказал Ловец тихо. — И я убью его в следующий раз. Обещаю.

И он знал: это не конец. Это только начало.

Полина и Валя занималась перевязками в тесной землянке медпункта. Панасюк вышел из боя окровавленным, с множественными ранениями от разлета осколков гранаты, но живым. Шаманаев зажимал рану на бедре, его руки дрожали. Баягиров сидел на нарах, прижимая простреленную правую руку к груди, и смотрел в никуда. Смирнов лежал на носилках, потеряв сознание от кровопотери.

Раненые, — те, кто выжил, — тоже лежали внутри, в землянке, где было тепло, потому что топилась железная печка, сделанная из пустой бочки. Но от этого было и очень душно. Закончив обработку ран, Полина вышла на воздух и стояла у входа в окопчике возле входа в медпункт. Наступила тишина. Та самая, оглушительная тишина после боя, когда уши еще звенят от взрывов, а мозг отказывается верить, что все кончилось. Рядом лежал Афганец, все еще слабый, но живой. Полина наклонилась и погладила пса по здоровому боку. Она положила перед ним в жестяную миску тушенку, а он смотрел на нее умными глазами.

Игнатьев с перевязанной ногой сидел у входа на ящике. Он смотрел на Полину.

— Товарищ старший санинструктор, — сказал он неожиданно. — Я хочу вам кое-что сказать.

Полина подняла голову, оторвав взгляд от овчарки. Она посмотрела на капитана ГБ устало и коротко спросила:

— Что?

Игнатьев проговорил задумчиво:

— Я писал доклады. О майоре Епифанове. О том, что он какой-то странный. Что он слишком много знает. Что он не такой, как все.

Полина напряглась. Она знала, что Игнатьев — куратор Николая. Что он не только отвечает за испытания нового оружия, но и следит за Ловцом. Что он, возможно, пишет на него доносы. Но она не знала, что он скажет ей сейчас. И почему он вдруг решил поговорить на такую тему?

— И что с того, что не как все? Это уже преступление? — спросила она с вызовом.

— Я хочу сказать, — продолжил Игнатьев, сделав вид, что не заметил ее колкость, — что я ошибался. Я не знаю, кто такой майор Епифанов на самом деле. Не знаю, откуда он знает то, что знает. Но я убедился в одном: он — настоящий командир. Он сражается за Родину. Он не предатель. И я не буду писать о нем ничего плохого. Я напишу правду. Что он грамотно командовал и в трудный момент выстоял. И еще я напишу, что вы, Полина, настоящая героиня. Вы, словно Анка-пулеметчица из фильма про Чапаева. Вы повторили ее подвиг и спасли всех нас. И я буду ходатайствовать, чтобы вас представили к награде.

Полина посмотрела на него долгим взглядом. Потом даже слегка улыбнулась.

— Спасибо, — проговорила она. — То, что вы сказали… Это очень важно.

Игнатьев кивнул. Он посмотрел на небо. Дождь прекратился. Тучи расходились. Сквозь них уже пробивалось солнце. И солнечные лучи начинали разгонять туман над болотом.

— Кажется, погода налаживается, — произнес он.

Полина посмотрела на небо. Но она больше не улыбалась.

— Да, — сказала она, и в ее голосе сквозила озабоченность. — Кажется, налаживается. Но, лучше бы не наладилась. Потому что в ясный день снова прилетят нас бомбить немецкие самолеты.

Глава 25

Ловец вернулся на базу, когда дождь закончился, и солнце, пробившееся сквозь тучи на западе, клонилось к закату, окрашивая болото в багровые тона. Преследование немцев не имело смысла. Они уходили к линии фронта через минные поля, тропу через которые знали, потому что эти самые мины были поставлены самими немцами на той стороне болота еще с осени. И они до сих пор не были разминированы. К тому же немцы, уходя, ставили новые взрывоопасные сюрпризы. И саперам приходилось разминировать каждый метр пути. А немцы в это время благополучно скрылись в тумане.

После совещания с Саловым, Ловец повернул назад, оставив майора с его партизанами и пограничниками в старых окопах захваченной немецкой базы. Впрочем, трофеев там взяли немного. Всего несколько ящиков с продовольствием и с боеприпасами, да еще подобрали двоих тяжелораненых немцев, которых свои бросили умирать, потому что, когда удирали, всех забрать у них не вышло. Одному немцу осколками минометной мины распороло живот, выпустив кишки наружу, а у второго оказалось прострелено легкое. Толку от таких пленных было мало.

Когда Ловец вернулся к болотному островку, то увидел мрачную картину. База отряда была разрушена. День выдался тяжелым: сначала бомбардировка, потом удары вражеской артиллерии… Все строения лесничества, кроме землянок и колодца, перестали существовать. Да и некоторые землянки, куда прилетели вражеские бомбы, снаряды или минометные мины, превратились в обугленные воронки. В одной из таких погиб Ветров.

На островке царила тишина. Та особенная звенящая тишина после боя, когда уши еще не отошли от грохота, а мозг отказывается верить, что все уже закончилось. Дым от сгоревших сараев стелился низко, смешиваясь с остатками туманом по-прежнему висевшим над коричневой болотной водой. Уцелевшие деревья торчали с обломанными ветками. Повсюду валялись обломки досок и бревен, разбросанные взрывами вперемешку с нехитрым солдатским имуществом, с оружием и с трупами.

Но среди этих руин уже кипела жизнь. Бойцы бродили между телами, искали своих, перевязывали раненых, тушили последние очаги огня, разбирали завалы, готовили погибших к погребению, копая могилы, таскали бревна, восстанавливали укрытия. Кто-то развел костер. Кто-то носил воду из колодца. Противную, мутную, с болотным запахом, но, если прокипятить, то пить было можно.