Выжить в битве за Ржев. Том 9 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 30

Вербицкий вздрогнул. Щека его дернулась сильнее. Он обвел взглядом бойцов: многие смотрели на него с надеждой, но была в их глазах и тревога. И недоверие.

— Товарищ… э-э-э… — он замялся, не зная, как звать бойца. — Не волнуйтесь. Командование знает, что делает. Мы выполняем важное задание. Мы здесь — как заслон. И мы не дадим немцам сломить нас!

— Так мы здесь как заслон или как приманка? — спросил другой голос, молодой, почти мальчишеский. Рядовой Белкин, тот самый молодой сапер, у которого начался кашель и слегка поднялась температура, сидел на бревне, закутавшись в шинель, и смотрел на комиссара исподлобья. — Майор Епифанов сказал, что мы выманиваем немецких диверсантов. Значит, мы — приманка. А если немцев будет много? Если они пойдут не маленькой группой, а с подкреплением?

Говоривший закашлялся. А Вербицкий нахмурился. Его щека снова дернулась.

— Товарищ Белкин, — сказал он строго, — ты что, не веришь в победу? Товарищ Сталин сказал, что враг будет разбит. И немцев уже отбросили от Москвы. Наше дело правое. Ленин учил нас интернационализму…

— А при чем тут Ленин? — перебил Белкин, прокашлявшись, и в голосе его прозвучала горечь. — Мы на болоте. У нас еды на неделю. Боеприпасов — только на один бой. А немцы — вон они, рядом, за лесом. Мы слышим их стрельбу. Если они прорвутся и пойдут на нас всерьез, что мы будем делать?

Вербицкий побледнел. Его щека опять задергалась.

— Товарищи! — крикнул он, и в голосе его появилась та особенная дрожь, которая появляется у людей, когда они пытаются перекрыть правду сложившейся ситуации лозунгами. — Мы будем держаться за свою землю. Пусть и болото, но это наша земля! За нами — Москва! За нами — Сталин! Мы победим, потому что правда на нашей стороне!

Он говорил громко, с той особенной пафосной интонацией, которая, по его замыслу, должна была зажечь бойцов. Но слова повисли в сыром воздухе, как тяжелые камни. Кто-то из бойцов зевнул, прикрывая рот ладонью. Другой поправил мокрую портянку, которую сушил на палке у костра. Третий равнодушно помешивал угли в костре длинной палкой. Слова комиссара не зажигали — они были слишком правильными, слишком далекими от хлюпающей под ногами болотной грязи.

Вербицкий заметил это. Он придержал свою щеку рукой, чтоб не дергалась, и продолжил говорить:

— Мы должны помнить, что немецкий солдат — это не просто враг. Это обманутый рабочий и крестьянин, которого гитлеровское руководство заставило воевать против своих же братьев по классу. И если мы будем вести правильную политическую работу, если мы будем разъяснять им, что их настоящие враги — это капиталисты и фашистские вожди, то…

— То что, товарищ комиссар? — вдруг перебил его сильный голос.

Все обернулись. Говорил старшина Панасюк. Он стоял чуть подальше от костра возле пулемета, и смотрел на Вербицкого тяжелым, спокойным взглядом.

— То что? Неужели они, по-вашему, повернут оружие против своих вождей? — повторил Панасюк, и в его голосе послышалась глухая усмешка. — Пока мы им начнем объяснять про интернационализм, они нас перестреляют. Я, товарищ комиссар, этих «братьев по классу» в прошлом году под Смоленском видел. И этой зимой под Вязьмой. Они не братья. Они звери. И с ними надо говорить не лозунгами, а вот этим.

Он похлопал ладонью по стволу спаренного пулемета «Максим», установленного на треногу на случай воздушной атаки. Бойцы загудели. Кто-то одобрительно хмыкнул, кто-то качал головой. Вербицкий побледнел, дернул щекой, но не нашелся, что ответить. А Панасюк продолжил, обращаясь уже к Ловцу, который как раз вышел из командирской землянки и наблюдал за происходящим, прислонившись к ближайшему от костра сараю.

— Товарищ майор знает, что я говорю правду. Фашисты не братья нам. Никаких «братьев-пролетариев» там нет. Там захватчики и оккупанты. И их надо беспощадно уничтожать, чтобы прогнать с нашей советской земли.

Ловец подошел ближе. Он смотрел на огонь. И в его глазах отражались пляшущие языки пламени. Он чувствовал, что сейчас должен вступить в разговор, но хотел дать бойцам высказаться.

— А я, товарищи, когда недавно в разведке был, — раздался голос еще одного бойца, десантника, сидевшего на ящике. — Мы на переднем крае языка брали. Да заодно пришлось прирезать двоих по-тихому. Так у них в карманах тоже политические листовки лежали. Там написано по-русски было: «Красные солдаты, переходите к нам, у нас вас накормят, обогреют, дадут землю и свободу». А у самих — вшей полным-полно, жрать нечего, даже кони дохлые в лесу, где они стоят, все объедены. А они все равно не собираются сдаваться, потому что считают себя хозяевами, а нас за варваров держат.

— Вот именно, — кивнул Панасюк. — Они лезут и упорно воюют, потому что им Гитлер говорит: «Вы — высшая раса, вы имеете право на жизнь, а русские — недочеловеки». И они в это верят. Мы им тычем своим интернационализмом, а у них перед глазами — наша земля, которую они хотят забрать себе. А нас всех они собираются поубивать.

Вербицкий попытался перехватить инициативу:

— Товарищ старшина, вы не правы. Интернациональная солидарность — это основа ленинского наследия. Мы не можем отказываться от нее только потому, что сейчас нам тяжело. Мы должны…

— Товарищ комиссар, — перебил его Ловец, делая шаг вперед. — Я хочу задать вам один вопрос.

Он подошел к костру и остановился напротив Вербицкого. Бойцы притихли, чувствуя, что разговор становится серьезным, раз вмешался сам командир отряда.

— Товарищ комиссар, вот вы сказали, что простой немецкий солдат — это обманутый рабочий. Но вы видели их лица, когда они идут в атаку? Они орут за свой фатерланд, в их глазах — ненависть. Они — не жертвы обмана. Они сознательно идут убивать нас и наших женщин, детей, стариков. И простого немецкого солдата не останавливает то, что он, допустим, пролетарий или крестьянин. Его интересует только одно — убить как можно больше русских, чтобы забрать себе наши земли и ресурсы.

Вербицкий открыл рот, чтобы возразить, но Ловец перебил его:

— Я был в немецком тылу на оккупированных территориях. Я видел, что они делают с мирным населением. Я видел сожженные деревни. Я видел трупы мирных, сожженных заживо, видел повешенных партизан, растерзанных женщин и расстрелянных детей. И я спрашиваю вас: где здесь братство пролетариев, товарищ комиссар? Где здесь классовая солидарность?

— Но, товарищ майор, — возразил Вербицкий, и в его голосе послышалась растерянность, — мы не можем отказываться от интернационализма… Мы строим новое общество, где не будет наций и социальных классов, а будет только единое братство трудящихся всего мира. Это программа нашей партии…

Попаданец перебил. Вспомнив один любопытный документ, когда-то попавшийся ему на глаза в какой-то исторической статье, он спросил:

— Вы что же, не читали декабрьскую директиву Главного Политуправления Красной Армии о том, что лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» следует убрать из наших военных газет, заменив его лозунгом «Смерть немецким оккупантам!» Так, кажется, там было сформулировано?

— Читал, — кивнул Вербицкий. — Но там имелось и одно важное дополнение. В третьем пункте говорилось, что лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» по-прежнему актуален, если речь идет о нашей пропаганде для немецких солдат, чтобы они переходили на нашу сторону.

Бойцы зашумели. И Ловец почувствовал, что напряжение достигло предела. Он поднял руку, призывая всех к тишине.

— Товарищи бойцы, — проговорил он спокойно, — не шумите.

Он обвел взглядом сидящих у костра.

— Комиссар Вербицкий говорит о том, что правильно с точки зрения политики партии. Он честно делает свою работу. И я знаю: он искренне верит в то, что говорит. Но, — Ловец сделал паузу, — я не согласен с ним в одном: мы не можем воевать по учебникам, созданным на основе событий Гражданской войны. Мы должны исходить из сложившейся реальности.

Он снова повернулся к костру, глядя на огонь, но продолжал говорить.