Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 50

За дверью была малая гостиная, и после залы она показалась мне невероятно тихой. Свечи, штофные стены, несколько человек у стен, замершие лакеи. И у стола, прямая, в тёмном платье с одною ниткой жемчуга, стояла женщина, которую я узнал раньше, чем Виллие открыл рот.

Мария Фёдоровна.

Мать государя Александра Первого.

Я знал её по учебникам своего века, по портретам и по строчкам, и всё это оказалось правдой и неправдой разом. Правдой были рост, царственная осанка и немецкая лепка лица.

А неправдой оказалось всё остальное, потому что ни один портрет не передаёт того, что я, лекарь, увидел в первую секунду. Передо мной стояла немолодая женщина, которая спит по пять часов, работает по двенадцать и держит спину прямой по привычке человека, которому некогда уставать.

И руки. Я поклонился так низко, как учил Готье, а когда выпрямился, первое, куда лёг мой взгляд, были её руки в длинных перчатках. Под перчаткой следов ремесла не разглядишь, зато видно другое. Кисть у государыни лежала не по-дамски, а так, как ложится рука человека, привыкшего держать инструмент, и веер она взяла тем коротким уверенным движением, каким берут резец. Я помнил из своего века, что она режет камеи по камню и точит по кости на токарном станке, и посадка руки это подтверждала.

— Ваше императорское величество, — проговорил Виллие. — Лекарь Мариинской больницы Салтыков.

— Я знаю, кто это, Яков Васильевич. — Она говорила по-русски правильно и чуть твёрдо, с тем лёгким немецким камнем в согласных, который не стёрся за тридцать лет. — Подойдите, господин Салтыков.

Я подошёл. Она глядела на меня прямо, и взгляд у неё был не дамский и не придворный. Так глядят начальники госпиталей, когда принимают нового лекаря и решают, каков перед ними человек.

— Мне читали ваши отчёты, — сказала она. — А после я велела подать их мне и читала сама. Все. — Она сделала маленькую паузу. — Тридцать лет мне из моих заведений пишут отчёты, господин Салтыков. Пишут, сколько потрачено дров и сколько куплено холста. Вы первый, кто написал мне, сколько людей осталось живо. И отчего.

Отвечать на это следовало коротко.

— Живые, ваше величество, единственный счёт, ради которого стоит вести все прочие.

— В воспитательном доме, — сказала она, — мне тридцать лет считали живых по спискам на конец года. По спискам, господин Салтыков, выходило пристойно. А по вашему счёту, ежели вести его помесячно и по хворям, вышло бы иное, и я это знаю, потому что съездила и посчитала сама. С тех пор я жду таких отчётов от всех. И не получаю ни от кого.

— Понимаю, ваше величество. Полагаю, быстро люди к такому распорядку не привыкнут.

— Так. — Она чуть наклонила голову, и я не понял, одобрение это или проверка. — Пока что этого не замечаю. Но мне говорили, вы дерзки на свершения.

— Мне тоже это говорили, ваше величество.

Секунду в гостиной было очень тихо, а потом Мария Фёдоровна улыбнулась, коротко, глазами больше, чем губами, и по тому, как выдохнули у стен, я понял, что экзамен если не сдан, то и не провален.

— Двор за Рогаткой, — продолжала она уже другим тоном, деловым, которым, надо думать, говорила с управляющими. — Я знаю о нём больше, чем вы полагаете. Знаю про пожар. Знаю про кору и про ваши пробы. Гипсовую повязку мне описали трое, и все молвили разное, стало быть, придётся глядеть самой. — Она поглядела мне в глаза. — Я не стану нынче говорить с вами о делах, господин Салтыков. Нынче праздник, а я не люблю мешать одно с другим. Скажу лишь то, зачем звала. Ваша работа мне известна. Она мне угодна. И у меня найдётся для вас ещё одна, важнее прочих. О ней вы получите от меня письмо. Особо.

— Я весь в распоряжении вашего величества.

— Знаю. — Она произнесла это просто, как факт, и в этом коротком «знаю» веса было больше, чем в ином указе. — Ступайте и веселитесь. Молодость проходит быстрее, чем успеваешь заметить, уж поверьте мне.

Она сняла перчатку и подала руку. Я принял её так, как положено, едва касаясь, и склонился к ней, и успел отметить лекарской половиной головы, что кожа на пальцах у государыни в мелких старых порезах, каких не бывает у тех, кто только подписывает бумаги.

Из гостиной я вышел другим человеком, и дело было не в чести.

Дело было в письме, которое мне обещали. «Найдётся работа, важнее прочих». Я перебирал слова государыни.

Что может быть у вдовствующей императрицы важнее её больниц и воспитательных домов?

— Не гадайте, — сказал Виллие рядом, глядя перед собой. — Всё равно не угадаете. А узнаете скоро.

— Вы знаете, о чём письмо?

— Нет, не знаю. — Он покосился на меня, и в сухом лице его дрогнуло то, что у другого человека было бы улыбкой. — Но подозреваю. Оттого и говорю. Не гадайте.

И ушёл в залу, оставив меня с этим.

Сергея я в тот вечер потерял из виду дважды и оба раза находил в круге молодых офицеров, где он стоял с открытыми глазами, очки покоились в кармане, а рубец у глаза, судя по лицам собеседников, работал на него лучше всякого ордена.

К ночи праздник перелился из залы в парк.

Ужинали за длинными столами при свечах, и чего только не несли. Холодная осетрина, дичь, спаржа, мороженое в серебряных вазах, лимонад со льдом, который в июне сам по себе стоил как хорошая лошадь. Барон ел мало и всё оглядывался на залу.

А после ужина в парке зажгли иллюминацию, и по аллеям поплыли сотни огней, шкалики и плошки вдоль дорожек, огненные вензеля над водой, и толпа потянулась из дверей в тёплую темноту глядеть.

Настю я нашёл на террасе.

Она стояла в стороне от всех, у балюстрады, глядела на огни и на моё приближение не обернулась, из чего я заключил, что она заметила меня заранее и разговор наш начнётся с трудного.

— Настасья Петровна.

— Красиво, правда? — сказала она огням. — Маменька говорит, такого не было со времён покойного государя.

— Красиво. — Я встал рядом, оставив между нами положенный локоть балюстрады. — Только вы стоите тут не ради огней. Вы стоите тут, потому что там, в зале, одна дама сказала вам глупость и вы на неё затаили обиду.

Настя молчала. Пальцы её в перчатке лежали на камне балюстрады очень ровно.

Затем заговорила:

— Простите, если повела себя неправильно, Михаил Алексеевич. Я не вправе спрашивать вас…

— Но я отвечу. Слушайте, как всё было. — Я глядел на огни, чтобы ей легче было слушать. — Зимой я получил письмо. Без подписи, на дорогой бумаге. Я долго думал, что его писала Елена Кирилловна, и весной спросил её об этом прямо. Она не поняла, о чём я говорю. Вот и весь наш с ней разговор о письмах, других не было. А кто писал мне на самом деле, я узнал сам. Позже.

Пальцы на балюстраде сжались.

— Узнали…

— Узнал. По следу, который не подделаешь. — Я повернулся к ней. — И долго молчал, и молчал бы дальше. Но нынче вышло так, что моё молчание сделало вам больно, а этого уговора у нас с вами не было.

Настя подняла на меня глаза. В них стояли окружающие нас огни.

— И что же вы… — Голос у неё сорвался, и она начала снова. — Что же вы про то письмо думаете?

— Думаю, что человек, который его написал, говорил со мной искренне. Смелый человек и умный. — Я помолчал. — И думаю ещё, что человеку этому вот-вот семнадцать, а я живу в доме его отца и ем его хлеб. Поэтому всё, что я имею право нынче сделать, это сказать спасибо. И пригласить этого человека на контрданс, покуда его не забрал какой-нибудь кавалергард.

Секунду она глядела на меня так, как глядела на тот первый оттиск книги.

А потом рассмеялась.

— У вас, Михайло Алексеевич, всё в доме держится на спасибо. — Она присела в поклоне, церемонно, как учат. — Извольте. Только глядите в фигурах, вы на репетиции дважды увели меня не в ту сторону.

— На репетиции у меня был Готье вместо дамы. С вами я не собьюсь.

Контрданс мы протанцевали весь, и ноги предшественника не подвели ни разу, и Настя смеялась в голос на поворотах, и Дарья Гавриловна глядела на нас из круга дам долгим взглядом, значение которого я разбирать не стал. Барон же рядом с ней сиял так, что мог бы заменить собой плошку иллюминации.