Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 48

Экипажи прислало ведомство, две кареты с гербами на дверцах, и весь дом Бутурлиных высыпал на крыльцо глядеть, как мы в них садимся. Дарья Гавриловна в лиловом, барон в парадном, Сергей в мундире, очки оставлены дома. И Настя.

Настю я увидел на крыльце и на секунду забыл, зачем мы едем. Платье на ней было белое, простое, и в этой простоте было больше работы, чем в иных бальных нарядах с перьями, и я подумал, что Дарья Гавриловна знает своё дело лучше любого портного. Понимает, во что нужно одеть дочь.

Настя поймала мой взгляд. Покраснела — и сразу сделала строгое лицо.

— Садись, Михайло, — буркнул барон. — Насмотришься ещё.

Ехали долго. Две кареты шли одна за другой, наша впереди, а во второй ехали кучер с сундуками и Гришка, которого барон взял с собой на случай, ежели понадобится своя рука, и Гришка от этой чести сделался важным, как камергер.

Царскосельская дорога была суха, и пыль стояла за нами столбом, и с обеих сторон тянулись дачи, поля и опять дачи. Барон молчал. За весь этот год я не видел, чтобы он молчал дольше четверти часа, а тут он молчал верст десять, глядя в окно, и Дарья Гавриловна держала его за руку.

— Пётр Кузьмич, — спросил я наконец. — Вы здоровы?

— Здоров, — ответил он, не оборачиваясь. — Я, Михайло, двадцать лет ждал, что меня туда позовут. Дождался на шестом десятке, и то за твоей спиной. Дай уж помолчать.

Сергей глядел на отца и не улыбался. Настя глядела в окно. Я глядел на свои руки и думал о том, что везу в Павловск лекаря Салтыкова, а лекарь Салтыков — это две головы в одном теле, и какая из них понадобится нынче, я не знал.

К Павловску подъехали на закате.

Дворец открылся из-за поворота разом, весь, жёлтый в вечернем свете, с колоннадой и с куполом, и перед ним, насколько хватало глаз, стояли экипажи. Сотни экипажей. Лакеи в ливреях бегали между ними с фонарями, хоть было ещё светло, и от реки тянуло вечерней сыростью, а из открытых окон дворца шёл гул, ровный и густой, гул нескольких сотен голосов, к которому мне сейчас предстояло прибавить свой.

Настя у окна кареты не дышала. Я взглянул на неё и понял, что для неё этот вечер начался раньше, чем для всех нас, ещё в ту минуту, когда она читала приглашение третьей.

Барон вышел из кареты первым и подал руку жене.

— Ну, — сказал он. — С богом.

Мы пошли к подъезду. Настя шла под руку с Сергеем, я шёл за ними, и ступени были широкие и пологие, и по ним поднимались люди, каких я до сего дня видел только издали или не видел вовсе. Мундиры, ленты, звёзды. Дамы, при взгляде на которых Хвостова со всей своей гостиной делалась провинцией. У дверей, распахнутых настежь, стояли гренадеры.

И тут меня тронули за рукав.

Робек. Михаил Михайлович стоял у самого входа, в парадном, с лентой, спокойный, как всегда, и глядел на меня так, как глядел зимой в коридоре Мариинской, когда собирался сообщить что-то важное и неприятное разом. Его тоже позвали. Иначе и быть не могло, он главный лекарь заведения, которое государыня ставила сама.

— Салтыков, — проговорил он тихо, наклонившись к моему уху, так, что никто из Бутурлиных не услышал. — Два слова, прежде чем войдёте. Там вас ждут. И ждут многие. У каждого к вам свой вопрос, и вопросы у них разные.

Он отпустил мой рукав и отступил с самым безучастным видом, какой умеют делать только главные лекари казённых заведений.

Я обернулся к распахнутым дверям. К свету за ними. На гренадеров, которые не глядели ни на кого.

Меня там ждут. И вопросы у всех разные.

Что ж. К вопросам мне не привыкать. Вся моя жизнь в этом веке была одним долгим ответом на вопросы, которых мне не задавали.

Я поправил перчатку и сделал шаг через порог.

Сейчас будем разбираться.

Но… И повеселиться не помешает!

Глава 18

Свет от залы лежал на полу передней широкой жёлтой полосой. Я ещё даже не зашёл, а уже понял, какое великолепие мне предстоит увидеть.

А потом мы вошли, и на минуту я перестал быть лекарем, попаданцем и вообще кем бы то ни было, потому что глазам моим требовалось время, чтобы привыкнуть.

Колонны уходили вверх. Между ними горели люстры — сотни свечей разом. Свет дробился в натёртом паркете. Народу стояло и двигалось столько, что в первую секунду я и не смог даже примерно прикинуть, сколько здесь людей.

Мундиры, ленты через плечо, звёзды. Голые плечи дам, перья, камни. И над всем этим — музыка, которой я не слышал никогда.

— Роговая, — шепнул мне барон, перехватив мой взгляд в сторону хоров. — Роговая музыка, Михайло. Полсотни человек, и у каждого рог на одну ноту. Один человек — одна нота, а вместе — орган. Такое нынче мало где держат. Слушай, покуда дают.

Я слушал. Полсотни людей играли, как один инструмент, и от этого звука у меня по спине пробежали мурашки, потому что я понимал, чего он стоит.

И ощущал, до чего же сейчас обострились все мои органы чувств. И зрение, и слух испытывают блаженство.

Дальше вечер подхватил нас и понёс.

Бутурлиных приняли тепло и по чину, барона тут же утянул к себе кружок стариков при орденах, Дарья Гавриловна с Настей вошли в круг дам, и Сергей, прямой, в мундире, встал подле сестры. А я не успел сделать и десяти шагов, как меня остановили в первый раз.

— Салтыков? Тот самый? — Грузный генерал с водянкой век загородил мне дорогу всем корпусом. — А ну, сударь, поглядите-ка. Колено у меня. К дождю крутит так, что хоть вой. Все пиявки ставят, а толку нет. Что скажете?

Началось. Только-только забыл, что я лекарь, как меня тут же затянули обратно.

— Скажу, ваше превосходительство, что по колену на балу не гляжу даже у фельдмаршалов. — Я поклонился. — А ежели пожалуете ко мне на Литейную, погляжу так, что про пиявок забудете.

— Ко мне на Литейную! — Генерал захохотал и погрозил мне пальцем. — Каков! Запишите меня, сударь, на той неделе буду.

Через десять шагов меня остановила дама в летах, желавшая знать про каменную руку, о которой ей рассказывала Хвостова, и правда ли, что рука под камнем срастается прямее, чем была.

Ещё через десять подошёл молодой лекарь из Калинкинской, представился, покраснел и спросил, точно ли у меня в палатах тряпьё от чистых и от гнойных носят в разных корзинах, и ежели точно, то нельзя ли ему прийти поглядеть. Я сказал, что можно и что глядеть у меня дозволено всякому, кто после станет делать так же.

А между этими разговорами, в стороне, у столов с лимонадом и мороженым, я в первый раз услышал его.

Слух.

— … усыпляет каким-то составом и режет спящими, представьте, — говорила немолодая дама своему кавалеру, обмахиваясь веером. — Аки мёртвых. Мне сказывали об этом верные люди.

Сказано было вполголоса и не мне — я прошёл мимо, не поведя бровью. А в голове у меня уже принялись роиться мысли.

Всего одна операция под эфиром. Одна!

И как же быстро распространился этот слух.

«Усыпляет составом и режет спящими, аки мёртвых». Слово в слово. Этими же словами говорил табачный господин у Хвостовой. Этими же словами шептались в Мариинской. Люди пересказывают услышанное разными словами, всяк добавляет своё. А когда по трём разным гостиным ходит одна и та же фраза, до запятой, это не слух. Это работа. Кто-то заучил строку и разносит её.

И я знал, чья это работа. Те же люди, что платили Капитону. Красовский, Функ и тот, кто сидит над ними.

Слух дополз до Павловска раньше меня. Что ж. Я тоже доехал. И слухи меня не слишком-то беспокоят.

Музыка сменилась, по зале прошло движение, все развернулись к дверям, и я разглядел далеко, через всю залу, как в неё входит государь. Молодой, светловолосый, наклоняющий голову с той придворной любезностью, которую я прежде мог только угадывать по портретам в учебниках. Смотреть на него в упор было нельзя, и я наблюдал лишь краем глаза. Как и все.

Полонез открыли тут же, и зала перестроилась в реку. Пары шли нескончаемой лентой, и в ленте этой плыли мимо меня звёзды, эполеты, седины и юность, и где-то впереди, во главе, шла та, ради которой всё это зажгли.