Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 32

— Люди? — Я поднялся. — Люди в лечебнице есть?

— Дык двое, барин! — он глядел на меня совершенно круглыми глазами. — Кондрат ваш, солдат-то, и жёлтый этот, которого три недели назад положили. Оба лежачие! Сами не выйдут!

В зале сделалось очень тихо, и я стоял посреди этой тишины и глядел вниз, на барона.

Барон сидел на полу, привалившись к креслу, серый, с пульсом сорок и с проваливающимися ударами. Через полчаса, ежели меня рядом не будет, сердце его могло встать. Отойди я, и он умрёт здесь, при жене и при детях.

А за Рогаткой в горящем доме лежали двое, которые не могли встать сами. Один из них не мог даже позвать на помощь как следует. Второй пришёл ко мне, потому что я обещал ему помощь и сказал, что денег не возьму.

Ехать туда четверть часа, и обратно столько же.

А один человек, как его ни верти, не может быть в двух местах разом.

Выходит, придётся выбирать. Спасать барона или спасать свою организацию.

Жертвовать чем-то.

Или нет?..

Глава 12

Выбирать я не стал, потому что выбор этот был ложным.

Всю зиму и часть весны я собирал людей и всякому из них находил дело по руке. Ртищеву ворота и порядок, Сергею команду, Никитину палаты, Лемке весы. И если теперь я побегу сам, то окажется, что собирал я их зря.

Один человек в двух местах быть не может, зато десять человек могут.

Дальше я работал так, как работал в своём веке, когда в приёмный покой разом привозили целый автобус. Правило там одно и простое. Не бежать никуда самому, стоять на месте и раздавать.

— Как звать? — спросил я караульного.

— Фомой кличут, вашбродь.

— Слушай меня, Фома, и повторяй за мной вслух. Скачешь обратно. Антону Николаевичу Ртищеву от меня пять приказов. Первое. Людей выносить прежде всякого имущества. Второе. Кондрата и Устина нести на руках, Кондрата первым — он лежачий вовсе. Третье. Бочонок со спиртом выкатить из сарая и откатить за ворота, к канаве. Четвёртое. Куб залить водой, покуда медь не повело. Пятое. Послать в слободу к Миронычу, пусть подымает мужиков с баграми. Всё понял?

Фома повторил, сбившись на третьем.

— Ещё раз, с начала.

Во второй раз он не сбился.

— Ступай. Скажешь Антону Николаевичу, что распоряжается он, а не я, и что я приеду, когда смогу.

Тут ко мне протолкался Сергей.

Был он бледен, однако собран, и в тех самых зелёных очках, которые я ему и прописал.

— Я с ним, — сказал он коротко.

— Да. — Я взял его за плечо. — Отца твоего я в беде не оставлю. Сам знаешь. Ступай, этим ты поможешь и себе и Петру Кузьмичу. Будешь старшим над людьми. Антон Николаевич хром и ходить по головням не может, а команда в дыму нужна голосом. Сергей, слушай сюда. Никого в горящее строение по два раза не пускать. Живых людей у нас двое, остальное всё железо и дерево, наживём.

— Понял.

— И ещё. Никому из вас не входить в дым с сухой рожей. Мочите платки и вяжите на лицо, все до одного. Скажешь это Ртищеву моими словами, он поймёт.

Сергей кивнул и пошёл к дверям.

Оставалось добыть то, чего у меня под рукой не имелось. Инструменты, лекарства и вторые руки.

Обернулся я к Гагиной, стоявшей в двух шагах.

— Елена Кирилловна. Мне нужны два ваших человека и два экипажа. Немедля.

— Берите что хотите, — пролепатала она.

Вдова была в шоке от происходящего. И ещё не понимала, что тут происходит. Вернее… Делала вид, что не понимала.

Я же её подозревал. Сейчас подозревал всех и во всём.

— Первого гоните в Мариинскую. Спросить лекарского помощника Никитина, Алексея Степаныча, поднять его хоть с постели и везти сюда, а с ним взять мою сумку, она в лекарской, у окна, чёрная, с ремнём. Второго к аптекарю Лемке на Мещанскую. Разбудить и требовать рвотного, углю толчёного и крепкого чаю, сколько есть. Скажут «Салтыков велел», он поймёт с полуслова.

Гагина обернулась к дверям, и лакеи побежали прежде, чем она договорила.

— Что ещё? — спросила она. Совершенно покорно. И это мне показалось странным. Она была готова помочь мне. Хотя понимала, что я её подозревал.

— Зал. — Я поглядел ей в глаза. — Никого из дома не выпускать до утра. Ни единого человека, включая прислугу. Гостям скажете, что не отпускаете, покуда не станет ясно, что с бароном, это никого не удивит.

Она поняла всё мгновенно и, надо отдать ей должное, ни о чём не спросила.

— Дарья Гавриловна, Настасья Петровна. — Я не оборачивался, они и так стояли рядом. — Вы обе при мне. Больше никого возле Петра Кузьмича быть не должно.

И тут между мной и бароном возник тот самый, чёрт его хоть сотню раз раздери… Лекарь Красовский.

Он опустился на одно колено с той стороны, где я не мог его достать рукой, и в руке у него был раскрытый ланцет.

— Кровопускание, господа, и немедля, — объявил он громко для залы. — Тут всякая минута дорога, апоплексический удар не ждёт…

Что было в моей голове в ту секунду, я разбирал уже после.

У барона пульс сорок с провалами. Кровь в нём и так ходит вполсилы, и всякая отнятая унция становилась прямой дорогой к остановке сердца. А кроме того, этот человек стоял на коленях у моего больного с ножом в руке, и в дом он приехал незваным.

Тут я уже борюсь не с кровопусканием. Нет. Я давно понял, что в этом веке перебороть этот метод трудно.

Тут я борюсь лишь с одним человеком, который вздумал, что смеет лечить своими погаными методами близкого мне человека.

Барона Бутурлина, который мне чуть ли не вторым отцом приходится.

Нет, такого я не позволю.

Я ударил его по запястью ребром ладони.

Ланцет вылетел у него из пальцев, звякнул о паркет и отъехал под кресло, а Красовский отшатнулся, схватившись за руку. В зале ахнули так, что стало слышно музыкантов, забывших опустить смычки.

— Не подходите к нему, — сказал я. — Ни на шаг.

Он поднялся на ноги, и лицо у него сделалось сперва белым, потом пятнистым, и глядел он на меня долго.

Совсем недавно, на таком же вечере, у Загряжских, Ренар за меньшее натянул перчатку и бросил мне вызов при всех. Тот был врагом, у которого имелся хребет.

А этот стоял передо мной и молчал.

Он подобрал свой ланцет, обтёр его платком и отошёл к колонне, и я понял про него окончательно то, что раньше только подозревал. Он умён, терпелив и опасен исподтишка. А в глаза не пойдёт никогда.

Трус.

Значит, драться со мной он и впредь будет чужими руками, всегда и только так. Хоть в лицо ему плюнь — сам лично он не решится пойти против меня.

Только вот теперь, когда его прилюдно ударили по руке и он это проглотил, чужие руки будут обходиться ему дороже.

Дальше начался особо трудный для меня час.

Барона перенесли в маленькую гостиную и уложили на ковёр, благо диван был мягкий, а мне под руку требовалось твёрдое. Окна я велел отворить настежь, невзирая на май и на сквозняк, а ноги ему подняли повыше, на подушки.

Работать мне пришлось тем, что нашлось в богатом доме, покуда не приехали свои. Соль и тёплая вода пошли на рвотное, угли из камина я растёр и просеял через холст, а крепкий чай в этом веке заваривают так, что им впору красить забор, и тут это оказалось кстати, ибо чай подгоняет уставшее сердце.

А между делом я объяснял себе то, что и так знал. Руки работают вернее, когда голова при этом считает.

Наперстянка есть лекарство редкой силы. В моём веке из её листа делали дигоксин, и всякий больной с хронической сердечной недостаточностью знал, что это за препарат. Практически каждый, за редкими исключениями.

Наперстянка замедляет сердце и делает удар полнее, и именно ею я держал Петра Кузьмича с самой осени, когда у него ночью зашлось сердце.

Беда её в том, что мера у неё узкая. Чуть меньше, и она не работает вовсе. Чуть больше, и пульс валится, накатывает тошнота, а огни свечей начинают отдавать жёлтым и обрастают венцами. Ещё больше, и сердце просто останавливается.