Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 26

Лекари, лечившие его за зиму, говорили ему одно и то же: «Радуйся, служивый, зажило же. Главное, что жить будешь!»

Но жить с этим трудно.

Пить он не мог, вода шла носом. Ел кашицу через рожок, закидывая голову, и всё одно захлёбывался через раз. Говорил гнусаво и так невнятно, что чужие переспрашивали, а он от переспросов давно замолчал вовсе. За зиму он потерял четверть веса, и по глазам его я видел то, что вижу у больных, которые уже прикинули, сколько им осталось, и смирились с ответом.

Здешняя наука такому человеку не умела помочь ничем. Дыру в нёбе не зашьёшь, там нечего стягивать.

А я знал то, чего здесь не знал никто. Такую дыру не зашивают. Её затыкают.

В моём веке это звалось обтуратором — пластиной с грибком, которая закрывает пробой и возвращает человеку глотание и речь. Делали их и в этом времени, и даже двести лет до него, старик Паре мастерил такие из золота и губки, только знали об этом единицы, а умели единицы из единиц. В Петербурге тысяча восемьсот шестого года их не делал никто.

Дальше двор работал так, как я его задумывал, и глядеть на это мне было дороже всякой выручки.

Я мерил и чертил, обмакивая зонд, пока не перенёс размеры дыры на бумагу. Лемке варил воск, добиваясь той мягкости, чтобы он принял отпечаток и не обжёг, и сам держал слепок, покуда тот стыл. Штосс стоял у изголовья и считал дыхание. На первом слепке Кондрат задохнулся, забился, и всё пришлось начинать сызнова, уже сидя и малыми долями. Плетнёв завёл лист и вписал в него вес, рост и всё, что я продиктовал, а весов таких, к слову, кроме как у нас, было в городе ещё двое.

Шамшев же получил слепок и заперся у себя на двое суток.

Вышел он злой, серый и торжествующий, и вынес на ладони серебряную пластину с грибком, тонкую, гнутую по своду, с двумя усиками-кламмерами под уцелевшие зубы.

— Тоньше часовой работы, — объявил он с порога. — Часы хоть не дышат и кашу не жуют… Примеряйте, Михайло Алексеевич. Не сядет, перебью, у меня серебра ещё на два раза.

Первая пластина не села, давила на край рубца, и Кондрат терпел молча, по-солдатски, покуда я сам не увидел белое пятно на слизистой и не отобрал.

— Давит же! — Я показал Шамшеву место. — Отчего знак не подал, Кондрат? Больно ведь.

Солдат взял уголь и вывел на доске, старательно, с нажимом. «Терпимо».

— Вот этого слова я в своём дворе не потерплю, — сказал я ему. — Запомни сам и передай всякому. Больно, значит, худо сработано, и переделывать будем мы, а не терпеть будешь ты.

Шамшев ругался в бороде и перебивал пластину дважды. Вторая села, но грибок вышел велик и мешал языку, и Штосс, глядевший в рот больному через моё плечо, первым это и заметил.

— Язык теснит, — сказал он. — Говорить не сможет, будет о грибок спотыкаться.

— Много вы понимаете в грибках… — Шамшев засопел, отобрал пластину, поглядел на свет. — А ведь теснит. Ладно. Спилю на треть.

Третья встала как влитая.

Я подал Кондрату кружку с водой и велел пить. Медленно, малым глотком, не закидывая головы.

Он взял кружку обеими руками. Глотнул.

Вода прошла куда положено, и я видел, как он замер, прислушиваясь к себе. Потом глотнул ещё раз, уже смелее, потом ещё, и допил кружку до дна, и по лицу его текло, но уже не из носа.

— Ссспаси… — Он запнулся, испугался собственного голоса, начал снова, медленно, лепя каждый звук об новую твердь. — Спаси… бо.

Первое внятное слово вышло у него именно этим, и в мастерской стало тихо так, что было слышно, как на дворе у куба переговариваются подмастерья.

Шамшев отвернулся к верстаку и очень занялся напильником. Лемке снял очки и не стал их протирать, просто держал. А я стоял и думал, что вот ради этой минуты и покупался чёртов двор со всеми его торгами, переторжками и подписками.

Кондрата я оставил при дворе на месяц, откармливаться и заново учиться говорить, и приставил к нему Никитина, расписав тому упражнения на каждый день. Слоги перед зеркальцем, вода малыми глотками, счёт вслух от одного до десяти, и всякий вечер одна новая фраза. Первой фразой Кондрат выбрал себе не «дай» и не «хочу». Он выбрал «благодарствую», и учил её три дня. Плетнёв внёс в лист первую строку о весе, и строк этих впереди было много.

Ни один из нас не вытянул бы этого больного в одиночку. Ни лекарь, ни аптекарь, ни механик. А двор вытянул, весь разом, и это была первая настоящая работа Общества лекарских искусств и ремёсел, которую город, впрочем, запишет за Лекаревым двором.

В Мариинскую я воротился уже в сумерках, гоняя в голове завтрашний день, в котором стояли переторжки, перевязка Кондрата и два письма, которые я откладывал неделю.

С работой в Мариинской мы всё разрешили хитро. Перераспределили между собой нагрузку и сделали так, чтобы в больнице всегда хватало лекарей — и в моём собственном отделении, и в других, что были до него.

Однако, когда я пришёл на работу, у лекарской меня дожидался Робек.

Стоял он у окна со сложенными за спиной руками, и по этой позе я понял, что разговор пойдёт не о завтрашнем обходе.

— Где вы были нынче днём, Салтыков, я знаю, — начал он, не оборачиваясь. — И чем были заняты, тоже наслышан, город у нас маленький. А вот чего вы не знаете. Нынче, покуда вы за Рогаткой возвращали солдату речь, сюда приезжала комиссия от правления.

Я затворил за собой дверь.

— Трое, — продолжал Робек. — С полномочиями. Прошли обе палаты, чистую и гнойную. Глядели порог и котлы. Читали столбцы Штосса, все, за месяц. Карту с булавками изучали четверть часа и списали себе устройство. Листы с картинками, что над койками висят, велели снять и показать поближе. Сиделок расспрашивали порознь, без меня.

Он обернулся наконец, и лицо у него было такое, какого я у Робека ещё не видал.

— Так что в итоге, Михаил Михайлович? — спросил я.

— Вы ведь помните наш уговор, Михайло Алексеевич. Я тогда сказал вам: поставьте отделение, примите весенние обозы, удержите гниль, и правление утвердит вам место сверхштатного старшего лекаря с особым отделением под вашим началом. Отделение стоит. Обозы приняты. Гниль удержана, столбцы это доказывают всякому, кто умеет читать числа. Оставалось малое. Угодить вышестоящим.

— И как? — спросил я. — Угодили?

Робек снял очки, сложил их и спрятал в футляр, и проделал всё это неторопливо.

— Комментариев у них было много, — сказал он. — Есть у меня для вас, сударь, новость хорошая и новость дурная. С которой прикажете начать?

Глава 10

— С хорошей и начинайте, Михаил Михайлович, — сказал я. — Дурную легче слушать сытым.

Робек фыркнул и наконец отошёл от окна.

— Извольте. Правление утвердило. Сверхштатный старший лекарь Салтыков с жалованьем, с особым отделением под собственным началом и с правом набирать людей по своему усмотрению. Бумага придёт на будущей неделе, но решение принято, я его слышал своими ушами.

Новость меня эта порадовала. И я бы испытал искреннее удовольствие от этого факта, если бы не знал, что есть и другая новость, которая, как мне кажется, подарит ещё пару проблем.

А ведь я полгода шёл к этой строчке, зимой считал её последним рубежом, а нынче она легла в общий ряд побед наравне с перепаянным кубом и Кондратовой пластиной. Должность оказалась просто инструментом, и я поймал себя на том, что уже прикидываю, чего этим инструментом можно отвинтить.

— Благодарю. Теперь говорите дурную, Михаил Михайлович, — попросил я.

— Дурная короткая, — Робек сел, сцепив пальцы. — В отчёте комиссии в самом конце стоит особое мнение. Что старшему лекарю казённого заведения не пристало содержать частное заведение того же рода. Прямого запрета нет. Есть пожелание.

Проклятье… Другими словами, вышестоящим не нравится, что у меня открыто своё дело в той же сфере.

— Всего лишь пожелание? — уточнил я.

— Михайло Алексеевич, — он поглядел на меня поверх пальцев, — вы человек умный, а в иных вещах наивны, как семинарист. Запрет можно обжаловать. Пожелание правления обжаловать нельзя, потому что его как бы и нет. Оно просто висит. И через полгода вам вежливо не подпишут смету, вежливо не дадут людей, вежливо переведут того же нашего лекаря Плетнёва в другую часть, потому что работает он теперь ещё и на вас. Ни один человек при этом ни в чём не будет виноват.