Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 23

— От такого помогает. Попробуй неделю, а не полегчает, приходи и ругай меня при всех.

Записывал Никитин за мной, шевеля губами, и было видно, что записывает не для неё.

Нарыв он вскрыл сам, чисто и быстро, а я стоял рядом и не притронулся ни разу.

Ближе к концу вошла девушка лет двадцати, горничная из хорошего дома, что было видно по платью, села на самый край стула и сложила руки в перчатках на коленях.

Жаловалась она складно и устало. Ломит суставы, крутит живот, а ночами сводит руки так, что хоть кричи. Во рту дурной вкус, еда опротивела, и нрав, говорит, испортился, сама себя не узнаёт.

Мой ученик расспросил её про сон и еду, послушал живот и задумался.

— Нервическое расстройство, — объявил он и потянулся за пером. — От усталости. Спать вам поболе, девица, да гулять…

Тут я встрял, пришлось.

Никитин осёкся, а девушка вздрогнула.

— Дозвольте один вопрос. — Я подошёл. — Покажите-ка дёсны. Вот так, губу оттяните.

Она оскорбилась, но показала.

По самому краю дёсен, там, где они обнимают зубы, шла тонкая сизо-лиловая кайма, ровная, как по линейке.

В моём веке эту кайму студентам показывали на картинках, потому что живьём почти не встречали.

Только на этот раз не ртуть. Нет. Другой металл.

Свинец. Он копится в теле месяцами и расписывается на дёснах вот такой каймой.

— Чем вы заняты по службе? — спросил я. — Руками что делаете, каждый день?

— Так… горничная я при барыне. — Она растерялась. — Убираю, причёсываю… белю её.

— Белилами? Растираете их? Руками?

— А чем же ещё. — Она поглядела на свои перчатки. — Каждое утро растираю, наношу. Четвёртый месяц, как её превосходительство новые белила взяла, венецианские, самые лучшие. Их растирать дольше…

Вот и вся загадка, и я бы предпочёл, чтобы она была похитрее. Венецианские белила делают из свинца, барыня кладёт их на лицо, горничная месит их голыми руками, и обе пьют отраву каждое утро, одна кожей лица, другая кожей ладоней.

Никитину я объяснил всё после, наедине, и он переживал свой промах так, что жалко было глядеть.

— Я ведь всё спросил… Сон, еду, живот… — Никитин потёр лоб. — А про службу не спросил. Четверти часа не прошло, как у прачки спросил, и тут же забыл.

— Вот это и запомни, Алексей Степаныч. — Я сел напротив. — Ключ у тебя в руках был. Ты им нынче одну дверь отпер, а до второй донести не сумел, потому что прачка на прачку похожа, а горничная в перчатках на больную не похожа вовсе. Болезнь живёт не в одном животе, она живёт в человеке целиком, а он живёт в своём ремесле. Не спросил, чем руки заняты, стало быть, не увидел половины больного. Прачку спрашивай про щёлок, маляра про краску, золотильщика про ртуть, а горничную вот про белила.

— А барыня её? — Никитин поднял голову. — Она ведь тою же отравой…

— А про барыню, — сказал я, — мы нынче же и узнаем.

Узнавать, впрочем, не пришлось, потому что к вечеру за мной прислали из того самого дома.

Её превосходительство принимала меня в будуаре, полулёжа, и была красива той фарфоровой красотой, что нынче в моде, с лицом белым, ровным и матовым, в котором не было ни кровинки.

— Вы пятый, — сообщила она вместо приветствия. — Первый пускал кровь. Второй поил валерианой. Третий велел ехать на воды, а четвёртый… четвёртый сказал мужу, что у меня дурной характер, и взял за это десять рублей. Горничная моя болтает, будто вы в больнице с одного взгляда узнали её хворь. Извольте угадать и мою, коли вы такой прозорливец.

— Угадывать не стану. — Я подошёл. — Покажите дёсны, ваше превосходительство.

Она задохнулась от такой наглости, однако показала.

Кайма была на месте, та же самая, сизо-лиловая, по всему краю.

Дальше я спрашивал, и она отвечала, всё быстрее и всё растеряннее. Та же ломота, тот же живот и ночные судороги, тот же вкус во рту. Даже компаньонка съехала, не стерпев её нрава.

— Сударыня, — сказал я, закончив. — Нервы ваши целы, а вот травят вас исправно. Каждое утро, четвёртый месяц кряду.

Она села в подушках.

— Кто⁈

— Вы сами. — Я кивнул на туалетный столик, где строем стояли коробочки. — Венецианские белила. Их делают из свинца, того самого, из которого льют пули. Вы кладёте его на лицо, кожа его пьёт, и он копится в вас месяц за месяцем. И ломота от него, и живот, и нрав ваш испортил он же. Вас точат не нервы, ваше превосходительство. Вас точит ваша красота.

Она глядела на меня снизу, и фарфоровое её лицо на моих глазах шло живыми пятнами.

— Но… все носят…

— И все хворают, кто больше, кто меньше. Просто никто не глядит в пудреницу.

Лечение я расписал простое и для дамы её круга мучительное. Белила прочь, все до коробочки, и горничной велеть выбросить, не жалея. Лицо мыть, молока пить поболе, принимать серные ванны. И терпение на месяц-другой, покуда тело само выведет отраву. Красоту взамен я предложил честную, из сна, прогулок и собственного румянца.

Уже в дверях я задал вопрос, ради которого, пожалуй, и приезжал.

— Белила эти где куплены, дозвольте узнать?

— В аптеке на Гороховой. — Она пожала плечом. — Мне их доктор посоветовал. Прежний наш, домашний. Он же и от нервов пользовал, покуда не съехал… Красовский, может, слыхали?

Слыхал, и ещё как.

Откланявшись и пожелав ей здоровья, я вышел, унося полсотни рублей и вещь подороже денег.

Красовский советует белила, Функ ими торгует, барыни белятся, горничные растирают, а потом обе несут свои нервы лекарям, и лекаря лечат эти нервы каплями из той же самой аптеки. Круг замкнут и кормит сам себя.

Ещё один их товар, и ещё одна тихая война, которую я, выходит, нынче объявил. А её превосходительство в этой войне окажется получше пушки, уж она-то разнесёт новость по гостиным скорее всякой почты.

До дому я добрался уже затемно, вымотанный до звона в ушах.

В передней стояла тишина, дом спал, и я, сняв и повесив верхнюю одежду, уже шагнул было к лестнице.

И остановился на полушаге.

Что-то держалось в воздухе, едва слышное, тонкое и тёплое, и оно было мне знакомо.

Из тех вещей это было, которые не замечаешь вовсе, покуда они не попадутся во второй раз.

Я стоял посреди тёмной передней, не шевелясь, и слушал этот след всем, чем умею слушать.

А память моя, лекарская, вышколенная, которая держит тысячи запахов и в жизни не спутает камфару с нашатырём, уже поднимала со дна кое-что важное.

И тут я получил ответ на вопрос, который мучил меня долгое время.

Теперь я знаю…

Глава 9

За завтраком я поймал себя на том, что гляжу в чашку дольше, чем требуется, чтобы выпить чай. В голове у меня мелькали мысли о том запахе, что я вчера уловил.

Я размышлял, почему же так вышло. Отчего я так долго блуждал в трёх соснах, а вчера вышел из них за один вздох.

Нюх мой устроен по-лекарски, и аптечные запахи я разбираю за версту, а гниль в ране слышу раньше, чем размотаю повязку. А вот дамские душистости для меня всю жизнь были на одно лицо, что розовая вода, что модные парижские капли, и в прошлой жизни это было предметом шуток.

Гагина душится крепко и постоянно, это её манера, и оттого зимнее письмо я записал на неё, не ища других разгадок.

А Настасья Петровна духами почти не пользуется. Почти, но не совсем. Вчера случился тот редкий вечер, и запах в тёмной передней оказался тем самым, что жил на сложенном листе, который я перечитывал зимой.

Вот и вся разгадка. Я всё думал, кто мог прислать мне это письмо и даже не обратил внимания на воздух в доме Бутурлиных.

Теперь предстояло решить, что с этим знанием делать, и решал я это ровно так, как привык решать всё, то есть раскладывая по столбцам и не подтасовывая выводы под себя.

Ей вот-вот семнадцать, а я живу в доме её отца, ем его хлеб и зовусь другом семьи. Отец её мой — постоянный больной, я веду его сердце наперстянкой с осени, и волновать его мне нельзя по прямому лекарскому показанию. А со вчерашнего дня он ещё и патрон моего общества, то есть на его имени стоит всё, что я строю.