Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 2

А в пистолетах есть одна вещь, которую знает всякий, кто когда-нибудь считал вероятности. Кремнёвый пистолет с гладким стволом бьёт неточно сам по себе. На десяти шагах умелый стрелок попадёт, куда захочет, и неумеха будет мёртв. А на тридцати шагах пуля из такого ствола гуляет так, что умение значит меньше, а случай больше. Расстояние работает на того, кто стрелять не умеет.

— Пистолеты, — сказал я. — Тридцать шагов. Барьеры по десять от каждого, сходиться до барьера, стрелять по сигналу с места или сходясь, на усмотрение каждого. Один выстрел.

Секунданты переглянулись.

— Тридцать шагов есть много, — заметил старший осторожно. — Обыкновенно…

— Обыкновенно стреляются с пятнадцати и хоронят обоих. Я не желаю никого хоронить, а желаю кончить дело. — Я поглядел ему в глаза. — Ренар сказал, что не привередлив. Вот и извольте.

— Место?

— За Волковым, у кирпичных сараев. Час, семь утра, четверг. Свет будет ровный, и снег там утоптан.

Барон покосился на меня, но промолчал. Он не знал, что кирпичные сараи я приглядел ещё зимой, когда искал, где держать корову, и место это запомнил единственно потому, что там негде было спрятать соглядатая.

Секунданты откланялись. Барон проводил их до дверей, вернулся и сел напротив.

— Тридцать шагов, — проговорил он. — Ты вот что, Михайло. Ты это выдумал сам или тебя учил кто?

— Сам, Пётр Кузьмич. Я не стрелок. Я считать умею.

— Считать. — Барон покачал головой. — Ладно. Дай бог, чтобы твой счёт стрелял лучше его руки.

К Балуеву я поехал в полдень, и поехал не за утешением.

Степан Ильич вёл мои дела через своего стряпчего ещё с осени, оба дела, и куб зимой я искал через него же, по описям и торгам. Потому, когда стряпчий сам прислал утром записку с просьбой пожаловать по делу неотложному, я поехал, не гадая, о чём речь.

Стряпчий был сухонький, аккуратный человек лет пятидесяти, с очками на лбу, и звали его Порфирий Саввич. Он усадил меня, разложил перед собой листы и заговорил медленно, как говорят с человеком, которому надо объяснить с самого начала.

— Михайло Алексеевич, вы вчерашним вечером у Загряжских, сказывают, изволили публично прочесть господину Ренару… э-э… некую характеристику.

— Изволил.

— И нынче по городу ходит слух о поединке. Я в него не вникаю, это дело не по моей части. — Он поднял ладонь. — Но по моей части вот что. Вы просили меня зимой дознаться, на чьё имя куплена земля за Рогаткой и кто стоит за тем делом. Помните?

— Помню.

— Тогда слушайте. И простите, что разжёвываю, я привык говорить с людьми, которые в наших материях не разбираются.

И он разжевал, а я мысленно переводил на язык, понятный любому.

Дело за Рогаткой, как я и знал, записано на мещанина, пьющего, живущего при бане. Человека, у которого за душой нет ни рубля. Денег такому не даст никто. А ему дали, и много. Отчего?

Оттого, что за него поручился другой человек. Поручительство, как я себе перевёл, есть вещь простая. Один человек обещает заимодавцу своим именем и своим имуществом, что ежели должник не заплатит, заплатит он. И заимодавцу довольно, чтобы имя это стоило дорого. Имя Клавдия Петровича Ренара, лионского страдальца, вхожего в лучшие дома, стоило до вчерашнего вечера дорого.

— А теперь, — продолжал Порфирий Саввич, снимая очки со лба, — извольте поглядеть, что случилось. Вчера имя поручителя, скажем так, сильно подешевело. При свидетелях. А завтра, как сказывают, поручитель едет стреляться. И вот что знает всякий стряпчий и всякий заимодавец. Поручительство прекращается смертью поручителя. Умрёт он, и заимодавцам останется мещанин при бане, а с него взять нечего.

— И что же заимодавцы?

— А заимодавцы, Михайло Алексеевич, ждать не станут. Ни дня. — Он постучал пальцем по листам. — Они предъявят свои векселя ко взысканию нынче же, покуда поручитель жив. Векселя, я справился, все срочные, и по всем можно требовать. Дальше идёт как по писаному. Взыскание. Мещанину платить нечем. Опись имущества, что стоит на его имени. А на его имени стоит земля за Рогаткой и всё, что на той земле. Печь, корыта, змеевик и один медный куб вёдер на сорок.

Я сидел и молчал. Внутри у меня медленно, как соль в остывающем растворе, оседало понимание.

— И после описи?

— После описи, сударь мой, торги. Казённые, публичные, с молотка. И вещь на торгах покупает всякий, у кого есть деньги и есть человек, который знает, когда и куда прийти. — Порфирий Саввич надел очки на нос и поглядел на меня поверх них. — У вас есть деньги, Михайло Алексеевич. И человек у вас есть. Он сидит перед вами.

Вот оно что.

Куб, украденный у меня зимой из-под Шлиссельбурга. Тот, ради которого мы с Лемке считали медь и клепали заплатанного уродца на восемнадцать вёдер. Он вернётся ко мне сам, по закону, с бумагой и с печатью, и вернётся оттого, что я вчера прочёл вслух один рубец, а завтра поеду стреляться.

Дуэль работала на меня раньше, чем я успел поднять пистолет.

Только был у этого счёта один пункт, о котором Порфирий Саввич из деликатности мне не сказал. Торги назначают не завтра. Их назначают через месяц, через два. И получить куб на торгах может только тот, кто до них доживёт.

От Балуева я поехал в больницу, и там меня ждал Робек.

Он позвал к себе, притворил дверь и заговорил сразу о деле.

— Весна наступила. Ждать более не станем, Михайло Алексеевич. Отделение открываем. Я вчера был у попечителей и вырвал у них две палаты в старом флигеле, что стоял забитый с осени. К Пасхе печи, к Фоминой неделе койки. Ваша палата, ваши правила, ваши руки. Хирургическая часть, чистая, как вы с осени толковали. Начинаете в апреле. Людей подбирайте сами, Никитина берите, кого ещё, скажете.

Вот ведь как всё «вовремя» сложилось. Одного к другому.

Он давал мне то, ради чего я вычищал корпию, кипятил бельё, ссорился со смотрителем и считал исходы в четыре столбца. Свою палату, где я мог бы делать так, как надо, а не как заведено. И давал ровно за сутки до утра, с которого я мог не вернуться.

И тут же следом пришло второе, от чего сделалось совсем нехорошо.

Дороги вот-вот встанут, распутица, а после неё повезут домой тех, кого война оставила лежать в австрийских да венгерских городках. Тяжёлых. Кроме того, с ними же должны прибыть и Сергей Бутурлин, и Ртищев при нём. Скоро я их увижу.

И лягут они как раз в то отделение, которого ещё нет и которое я должен создать с нуля.

Ежели выживу.

— Что вы молчите? — Робек нахмурился. — Я думал, вы плясать станете.

— Спасибо, Михаил Михайлович, — сказал я. — Скоро начнём.

Больше я не сказал ничего. Сказать ему про дуэль я не мог. За дуэль лишают места, и человека, который поставил на меня своё имя, я бы подвёл под удар первым. Так что я лишь поблагодарил главного лекаря, а затем покинул его кабинет.

Стрелять меня учили в сумерках, во дворе, за конюшней, где никто не видел.

Барон принёс из кабинета ящик, тот самый, что я видел осенью у Сергея. Парные пистолеты, кремневые, с гранёными стволами. Он положил ящик на колоду, открыл и долго глядел на них, не прикасаясь.

— Ты знаешь, что я об этом думаю, — проговорил он наконец. — О дуэлях.

— Догадываюсь.

— Дурость это. Дурость и безответственность. — Он взял пистолет и стал заряжать, и руки у него делали это сами, без участия головы. — Я троих схоронил. Троих товарищей, Михайло. Одного за пустое слово, за картами сказанное. Другого из-за женщины, которая в итоге даже на похороны не пришла. Третьего… а вот того уж и не помню за что, а он был лучше нас всех. — Он вбил пыж. — И вот я стою и заряжаю тебе пистолет. Ты понимаешь, каково мне это?

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. — Он протянул мне пистолет рукоятью вперёд. — Бери. Ежели я тебя не выучу, тебя завтра убьют. А ежели выучу, ты, может статься, убьёшь его. И то и другое мне поперёк души. Только первое мне поперёк души сильнее. Вот и вся моя философия. Бери, говорю.