Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 18

Лемке за конторкой покраснел. Обидно ему было вдвойне, потому что про корень Функ сказал правду, и я видел, что оба они это знают.

Вот что мне следовало понять про этого человека сразу, и я понял. Он не был ни дураком, ни лавочником с гирькой в рукаве. Он знал ремесло, любил его и говорил о нём с искренним вкусом. И в собственных глазах он был кругом прав. Такие противники хуже жадных.

— Вы хотели говорить, — напомнил я. — Говорите.

— Извольте. — Функ снял вторую перчатку, сложил обе в шляпу и уселся на стул для посетителей, свободно, нога на ногу. — Только сперва об одном грустном предмете, чтобы после к нему не ворочаться. Клавдий Петрович Ренар. Слыхал я, сидит. Жаль. Умный был человек, изящный, а кончил глупо, через собственную шпагу… то есть, виноват, через ваш пистолет. — Он поглядел на меня весело и без всякой злобы. — Только вы ведь понимаете, господин Салтыков, что дело от того не переменилось. Дело всегда больше одного человека. Люди выходят из него, входят в него, а оно себе идёт.

— Какое дело?

— Торговое, какое же ещё. — Он развёл руками, чуть не с удивлением. — Я, изволите видеть, торгую здоровьем. Товар вечный. И пришёл я к вам, господа, с тем, с чем всякий порядочный купец приходит к соседям. С предложением. А чтобы предложение моё выслушали со вниманием, позвольте прежде обрисовать, как оно всё нынче стоит.

И он обрисовал. Не грозя, не понижая голоса, тоном человека, читающего вслух приходную книгу.

— Кора, — начал он и загнул первый палец. — Хинная, перуанская, какая ни есть.

Он выждал, любуясь тишиной, а затем добавил:

— Весенний привоз в столицу, весь, до последнего тюка, законтрактован ещё в марте. Не мною, боже упаси, я человек маленький. Торговым домом, в котором я имею долю.

Лемке медленно снял очки.

А я в эту минуту досчитал наконец то, чего не понимал про Функа с самого начала.

Аптека ничего не ввозит. Аптека толчёт, варит, отвешивает и продаёт готовое. А сырьё её приходит морем, и возят это сырьё оптовые купцы, торговые дома. Кора, спирт, олово, воск, стекло, всё ложится на пристань чужими руками. И всякий аптекарь идёт к оптовику с деньгами и кланяется.

Функ же держал оба конца сразу.

С одной стороны лавку на Гороховой, где торгуют в розницу больным. С другой долю в доме, который ввозит товар оптом и продаёт его аптекам. Выходило, что он Адаму Васильевичу и соперник, и поставщик разом. Захочет, продаст. Захочет, не продаст.

В моём веке за такие штуки таскали по судам, и слово для них было придумано отдельное. Здесь этого слова ещё не знали.

— Так что кору вы, Адам Васильевич, отныне покупаете у нас, — закончил Функ ласково. — По нашей цене. Или не покупаете вовсе.

Пока мы молчали. Пусть выскажется.

— Далее, рецепты. — Функ загнул второй палец. — Тут дело простое, вы и сами знаете. Больной идёт к лекарю. Лекарь пишет ему пропись. С этой прописью больной идёт в аптеку, и аптека на ней кормится, потому что деньги мы берём не за траву, а за труд её составить.

— Знаю, — сказал Лемке.

— А коли знаете, то вот вам новость. Четверо здешних лекарей, из тех, что пишут много, с этой недели помечают на своих прописях, в какой аптеке их составлять. Не в моей, боже упаси. Просто не в вашей.

Ход был прост и оттого хорош.

Аптека живёт не полками и не вывеской. Она живёт чужими прописями, которые ей приносят в руки. Перекрой ручьи, и полки останутся полными, а выручка иссякнет.

— Это против устава, — глухо сказал Лемке.

— Это против устава, ежели я им плачу, — согласился Функ с готовностью. — А я им не плачу. Я им поставляю. В долг, без сроку, по-соседски. Устав, Адам Васильевич, писан про деньги, а про дружбу в нём ни слова. Читайте законы, там много любопытного. Я вот читаю на ночь, отменно засыпается…

— Прекратите это представление, — холодно сказал я. — К чему вы ведёте?

— Терпение, господин Салтыков. Третье, что я хотел вам сказать… Уж простите великодушно, тут дело деликатное. — Он понизил голос ровно настолько, чтобы стало слышнее прежнего. — Подмастерья ваши. Оба. Семинарист и сирота веснушчатый, славные ребята, я их приметил. Обоим предложено место. Жалованье вдвое больше, стол и квартира, и учение при настоящем провизоре, со званием. Они покуда не отказались.

В аптеке стало очень тихо. Семинарист за ступкой перестал толочь и уставился в неё с таким усердием, что я понял всё. Слышит он это не в первый раз.

Я слушал и раскладывал про себя.

Три удара, и все три в живое.

Сырьё, приток больных, руки. Цену сбавить он не может, они в аптеках казённые, по таксе, тут закон крепок. Так ведь он и не сбавляет. Он перекрывает жилы, одну за другой, законно, вежливо и при свидетелях. Ампутация по всем правилам, только опия при ней не полагалось.

— Зачем? — спросил я. — Что вам нужно, Функ?

— Вот. — Он поднял палец с удовольствием. — Вот за это я вас и уважаю, господин Салтыков. Сразу к делу. Мне не нужна аптека Адама Васильевича, бог с ней, аптек в городе много. Мне нужна ваша соль. Хинная. Право варить и продавать, и ярлык с вашим именем, оно нынче в цене. Уступите, на достойных условиях, с долею вам обоим, и всё, что я тут наговорил, отменяется нынче же. Кора пойдёт вам по старой цене, лекари станут писать что писали, помощники ваши никуда не денутся. Торговля, господа. Ничего кроме торговли!

— Нет, — твёрдо сказал я.

— Даже не подумав? — Он поднял брови с весёлым любопытством. — Помилуйте. Я ведь предлагаю вам деньги, покой и долю. Люди за меньшее продают имения.

— Оттого и не думаю, герр Функ, что вы предлагаете. Соль эта варится для больных, а не для торгового дома. Попадёт к вам, и вы её разведёте, как развели кору. Я видел ваш товар на дне своего куба.

Что-то дрогнуло в румяном лице, всего на миг, и я это увидел. И тут же затянулось прежним радушием.

— Не спешите, — Функ даже не огорчился. — Подумайте. Посчитайте. Вы человек считающий, мне докладывали… Кстати, о докладах. — Он поднялся, взял шляпу и вроде бы вспомнил между делом. — Докладывали мне ещё одну прелюбопытную вещь. Будто вы, господин Салтыков, усыпляете больных неким составом и режете их спящими. Каково! Я, признаться, не поверил. А в Управе врачебной, слышно, такого не жалуют, у них на неведомые составы нюх строгий… Ну да это слухи, слухи. Город маленький, болтают всякое.

Он поклонился Лемке, потом мне, отдельно и любезно, и пошёл к дверям. У самого порога обернулся.

— Про цены не думайте, господа, цен я вам не испорчу, цены у нас с вами одни, по таксе. — Он улыбнулся всем своим румяным лицом. — Таксу назначает казна. А всё остальное назначают люди. Всего вам доброго!

Колокольчик пропел, и дверь затворилась.

Про эфир я додумывал уже в тишине, покуда Лемке протирал очки трясущимися пальцами. Стало быть, донесли на нас быстро, четырёх дней не прошло. Что ж. Я знал, на что шёл.

Не усыпи я Тараса, он умер бы к вечеру с гнойником в брюхе, и выбирал я тогда не между риском и покоем. Я выбирал между риском и покойником. Я сделал то, что сделал. Придут спрашивать, буду отвечать. А покуда не пришли, у меня есть дела поважнее страха.

Считали мы в тот вечер долго, при двух свечах, и счёт у меня выходил невесёлый.

Кора била больнее всего. Без коры нет ни соли, ни простого порошка, и запаса в аптеке на полтора месяца. Дальше или к Функову торговому дому на поклон, или искать кору в обход столицы, через Ригу, через Москву, а это время и деньги.

— Через Ригу можно, — бормотал Лемке, водя пером. — Морем, как навигация станет… Дороже на треть. Или на половину.

С лекарями вышло проще и противнее.

— Назовите их, — попросил я. — Тех четверых, про которых он говорил.

Лемке назвал не задумываясь, разом, все четыре имени.

Я знал всех. Лекаря с большой практикой, из тех, к кому ходят купеческие семьи и чиновные дома, и прописей от них идёт помногу. Угадал их Адам Васильевич по своей же приходной книге. Все четверо давно брали у Функа товар в долг, который тянулся годами.