Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 13

Барон у печи не шевелился.

— Дальше вы знаете из письма. Кушак, палка, счёт вслух. — Сергей повернулся ко мне. — А чего в письме нет, то скажу теперь. Кушак не держал. Гнилой оказался, лопнул на второй закрутке. Я снимал ремень с убитого, Михайло Алексеич. С чужого мёртвого человека, не спросясь, и руки у меня делали это сами, покуда голова читала твои листки. Строчку за строчкой, как псалтырь. И счёт я вёл вслух, а сбившись, начинал сызнова, потому что соврать в счёте значило отнять у него ногу. Я в жизни так не молился, как я в тот день считал.

Он перевёл дух.

— На второй день он просил его бросить. Не стонал, просил разумно, с доводами, как за картами. Что я не дотащу, что двоим пропадать глупо. Я ему тогда сказал, что доводы его слабые и что у меня наставление, а в наставлении про «бросить» ничего не писано. Он засмеялся и больше не просил. А на третьи сутки нас довезли до лекаря, чех такой, усталый. Он размотал мою перевязку, поглядел и спросил, где я выучился. Я назвал твоё имя. Он записал его себе на манжету. Так и ходит, поди, с твоим именем на манжете.

В кабинете стало тихо, и я услышал, как стрельнули дрова в печи. Барон вздрогнул. Сергей нет.

— Я два месяца при его койке просидел, — закончил он. — И всё складывал одно к одному, покуда не сложил. Ты вылечил моего врага. Мой враг закрыл меня собой. Ты выучил мои руки, и мои руки вытащили его с того света. Выходит, мы с Антоном Ртищевым оба живы через тебя, Михайло. А тебя там и не было. Вот я приехал это сказать в глаза, потому что бумага такого не держит.

Он замолчал. Так и не сел. Барон у печи громко высморкался и отвернулся к окну, за которым не было видно ничего.

Благодарности я не выношу, я в ней вязну. Поэтому ответил я тем единственным способом, каким умею.

— Кровь какая была? Тёмная, ровная? Или светлая, толчками?

— Тёмная… — Сергей моргнул. — Ровная, ручьём.

— Ослаблял через сколько?

— Как писано. Считал до тысячи двухсот и отпускал на сотню.

— Рана чем крыта была всю дорогу?

— Твоей тряпицей, потом рубахами. Кипятили на ночёвках, я велел. Надо мной смеялись.

— Пусть смеются. — Я кивнул. — Слушай меня, Сергей. Я таких перевязок не всякий раз дождусь от лекарского ученика с двумя годами науки. Ты сделал всё верно, от первой закрутки до последней. Нога у Антона есть, потому что ты не соврал в счёте. Это я тебе говорю как лекарь.

Вот тут его и отпустило. Не от материнских слёз, не от отцовского молчания. Плечи опустились, и он впервые за вечер сел.

Дать бы ему теперь уйти спать. И я не дал.

— А теперь моя половина разговора. — Я взял со стола свечу. — Сядь к свету. Про рану свою ты в письме ничего толком и не написал. Но поглядеть нужно.

— Начинается… — Сергей закатил глаза, и правое веко опять не дошло до конца. — Михайло, меня за зиму глядело столько лекарей, сколько ты за год не видал. Рана чистая, глаз цел, вижу я им и муху на стене. Чего ещё?

— Закрой глаза. Оба. Держи закрытыми.

Он вздохнул и закрыл. Я поднёс свечу сбоку, с правой стороны, на ладонь от виска.

— Пётр Кузьмич, подите сюда. Глядите под правую бровь. Что видите?

Барон нагнулся, сопя.

— Полоска, — проговорил он. — Блестит. Не закрылся глаз-то.

— Не закрылся. — Я убрал свечу. — А он этого не чует, вот в чём вся штука. Теперь второе. Сергей, гляди на меня и не старайся, моргай как моргается.

Я достал часы и отсчитал минуту. Он моргнул четырежды, и всякий раз правое веко запаздывало и не доходило. Я показал ему часы и сосчитал минуту на себе. Пятнадцать.

— И что с того? — Сергей усмехнулся. — Ну, ленивое веко. Зато шрам, барышни любят.

— С того вот что. — Я сел напротив, коленями к его коленям, как сажусь перед больным, которому предстоит услышать непростое. — Рубец твой молодой, ему четыре месяца. Рубцы, заживая, стягиваются, это их природа. Твой тянет веко кверху и будет тянуть ещё месяца три, и щель эта станет шире. Глаз, который не закрывается, Сергей, остаётся на ночь голым.

— И что с того? — пожал плечами он.

— Тихо! — буркнул барон. — Слушай Михаила. Он дури не скажет, проверено уже.

— Веко твоему глазу служит и как одеяло, и как колодец. Нет века, и глаз сохнет, как губа на морозе. Сперва краснота, она у тебя уже есть. Потом роговица, окошко твоё прозрачное, начнёт мутнеть с краю. Потом на сухом месте сядет язвочка, и вот тогда счёт пойдёт на недели. К будущей весне ты этим глазом видеть перестанешь. Не от сабли. От рубца.

Молчание вышло длинное. Сергей глядел на меня и искал в моём лице место, где я шучу. Не нашёл.

— Лекаря говорили, зажило чисто…

— Зажило чисто. Они правы. Беда придёт не из раны, она придёт из починки, которой рана себя закрыла, и придёт через год. Такого здесь не предсказывает никто, потому что никто не глядит на рубец как на живую вещь. А я гляжу.

— Врёшь ты всё… — сказал он тоскливо и без веры в собственное слово. — И что же, кривым мне ходить?

— Ходить тебе вот как. — Я стал загибать пальцы. — На ночь веко смазывать маслом и глаз завязывать, чтобы спал закрытым, повязку я покажу нынче же. Днём, как засвербит, капать тёплой водой, склянку тебе Лемке сготовит завтра к полудню. На ветру и на солнце носить очки с зелёными стёклами. Знаю, что вздор и что барышни засмеют. Вот только ослепнуть — совсем не смешно. А к середине лета, как рубец дозреет и станет белым, я тебе веко отпущу. Срежу тяж, который его держит, и переложу кожу. Работа тонкая, на полчаса.

— Такое разве делают? — спросил барон от печи.

— Нигде не делают. Буду первый.

— Ну разумеется, — фыркнул Сергей, и в этом фырке впервые было живое. — Как что нигде не делают, так это к Салтыкову… А в полк мне как? Смотр в мае. Мне в строй надобно, Михайло Алексеич, я не для того домой ехал, чтобы дома сидеть с завязанным глазом, как дитя с флюсом.

— В строй. — Я поднялся. — На плацу пыль, ветер и солнце с утра до вечера. Всё то, что твой глаз сушит вдвое. Пойдёшь в мае в строй с открытым веком, к осени будешь учить рекрутов на ощупь.

— Это мы ещё поглядим!

— Погляди. Покуда есть чем.

Он встал так, что стул поехал, и вышел, и дверью приложил так, что моя свеча легла. Барон у печи покачал головой.

— В деда пошёл, — сказал он не то с осуждением, не то с гордостью.

Через минуту дверь отворилась снова. Сергей, не глядя на меня, взял со стола склянку с прованским маслом, которую я успел спросить у Дарьи Гавриловны ещё до чая, буркнул «покажешь повязку» и вышел уже тихо.

Первую викторию я записал за собой.

Спать мне в ту ночь досталось два часа.

В ворота застучали в пятом часу, до света. Посыльный из больницы, мальчишка при конторе, выпалил мне с седла, что обоз у заставы, душ в нём сорок с лишним, к рассвету будут на дворе и что Робек велел поднимать всех.

Вот и кончилась моя неделя сроку, двух дней не достояв.

Двор больницы свет фонарей освещал поднявшийся пар. Он шёл от лошадей, от людей, от котлов, которые Никитин затопил, не дожидаясь никого. У ворот темнели первые сани, и от них пахло тем, что я знал наперёд и что всё равно ударило. Дорога, гной и старая солома.

В январе мы принимали такой вал в сто с лишним душ, и я командовал им на бегу, посреди двора, и раскладывал людей по чутью. Нынче у меня был флигель, порог, две палаты и лист, писанный позавчера. Нынче предстояло узнать, чего всё это стоит не на бумаге.

Началось с брани.

— Примите по счёту, ваше благородие, и дайте расписку. — Обозный унтер, серый от дороги, совал мне лист. — Сорок три души по ведомости. Мне до полудня в казарму успеть надо, я четвёртую ночь не сплю.

— Сгружать по одному. На солому, вон туда, под навес. Расписку дам, когда всех погляжу.

— Да вы что, лекарь! — Он задохнулся. — Их принимали по счёту от самой Вильны! Голова есть, отметка есть, чего вам ещё…

— Того, что я принимаю не головы. — Я говорил тихо, потому что орать при его же солдатах значило добить человека, который четыре ночи не спал. — Слушайте, унтер. У меня две палаты. В одну кладу тех, кого вылечу. В другую тех, кто может отравить первых. Смешаю при приёмке, и через две недели вы повезёте назад втрое меньше, чем привезли. Вам такая расписка надобна? Сгружайте по одному. К полудню отпущу.