Солдат Отечества. 1812 (СИ) - Старый Денис - Страница 50

В прошлой жизни я так быстро не сходился с людьми, не прикипал к ним. Но тут иное… я иной… Оставлю Потапыча, Аглаю, Ваньку и других… Буду поедом себя съедать, думать о неправильности поступка. Нет, я тут, на войне в том числе и ради себя, чтобы не забыть, что такое быть мужчиной и нести ответственность за тех, кто дорог.

— Сладко спалось-то? Выспался, герой? Дали поспать-то? — прищурился Ванька, спрашивая и вырывая меня из мыслей.

Голос его лучился таким ехидством, что им можно было намазывать хлеб. Вот же… весельчак. Но голос веселый, а глаза грустные, напряженные. Прячет свое волнение за юмором. Ну да не самая худшая психологическая защита.

— Ты на что это сейчас намекаешь, физиономия? — хмуро отозвался я, где-то подыгрывая Ивану. — Если на то, что я с Аглаей, так заруби на носу: сестрица она мне, и не более. А вот таким языкастым женихам, как ты, я уши откручиваю вмиг.

— А чем это я тебе уже не вышел? Может я со всей сурьезностью, — тут же сменил пластинку Ванька, прячась за привычной дурашливостью, которой наш весельчак обычно маскировал любую растерянность.

— Сватов присылай! — сказал я и усмехнулся, когда Ваня растерялся.

Вопрос-то очень серьезный со сватами. И брать девку, которая грела барина можно, тут не настолько уж категорично. Вот только принципиальность в данном случае можно проломить приданным. Одной красоты недостаточно, как говорят люди: «С красоты воду не пить». Так что предложением о сватах тут же пришла серьезность ситуации.

— Подумать нужно, — словно отмахнулся Ванька.

— Садись, Платон, — веско оборвал Потапыч. — Опосля о свадьбах судачить будете.

Старый фельдфебель явно не спал полночи. Его изрезанное морщинами лицо было мрачнее тучи, и вряд ли причиной тому служила банальная бессонница.

— Полки-то уходят, — глухо произнес он, глядя на сизый дымок. — Войско наше дальше катится. А мы тут сидим, как сычи на пепелище. Делать-то что? Раз за нас никто не порешал… — более чем резонно обозначил проблему старик.

Я благоразумно промолчал. Мысли, конечно, были. Самая очевидная — сняться с лагеря, пристроиться в хвост арьергарду уходящей армии и топать по их следам. Рано или поздно вышли бы к основным силам, а там, глядишь, и наш славный Пятый егерский полк сыскался бы, вместе с командиром Иваном Федоровичем Паскевичем. Но если это решение лежало на поверхности для меня, оно точно должно было первым прийти в седую голову Потапыча.

И раз мои товарищи молчат — значит, есть в этой эпохе какие-то суровые военные нюансы, которых я не учитываю. Лучше уж пожевать травинку и послушать, чем снова сесть в лужу со своим «попаданческим» недопониманием реалий.

— Харчей у нас еще предостаточно, чтобы безбедно и сыто дней десять продержаться, — рассуждал вслух Потапыч. — Ну, а потом что? Да и не может быть так в войсках наших, чтобы о нас просто забыли.

— А мы-то всем обществом губу раскатали, думали, что рублей по пять, не меньше, наградных дадут за наши героические бои, — картинно вздохнул Ванька, умело поддерживая упадническое настроение фельдфебеля.

Собрание происходило возле туалета, ставшего, наряду с кострищем, центром притяжения и даже, судя по нашему разговору, принятия решений. Ну а что? Тут даже бревна положили, чтобы обозревать красивую панораму и не только во время посещения туалета. Дымка над Березиной, рыба гуляет. Так бы и достал удочку, да порыбачил. Но, увы…

— Эй, служивые! А ну, построение! — раздался вдруг из-за кустов зычный крик.

Голос был мне знаком. И звучал он… почти бодро. Именно «почти» — с той специфической, надрывной звонкостью, которая с головой выдает человека, изрядно перебравшего накануне. Такие люди наутро изо всех сил стараются казаться трезвее стеклышка и бодрее молодого жеребца, но фальшь в их интонациях звенит, как треснувший колокол.

— Это кого еще нелегкая принесла? — прокряхтел Потапыч. Он начал медленно разворачиваться на поваленном бревне, чтобы посмотреть, кто это там кидается приказами в спину. В этот момент старик выглядел настолько уставшим, что казалось — сейчас раздастся громкий, ржавый скрип его несмазанных суставов. — Так это же… — удивленно вытянул шею Ванька, но так и не договорил.

Я уже и сам узнал «бодрячка». Это был тот самый капитан, что давеча сидел с нашим корнетом на гауптвахте. А вот за его спиной разворачивалось зрелище куда более интересное. Там, вытаптывая сапогами изморозь, переминалось некое подобие строя — не меньше двух сотен бойцов. И судя по пестрой мешанине мундиров, собрали эту разношерстную братию с миру по нитке из самых разных подразделений.

Амуниция на прибывших сидела так расхристанно, что хороший офицер за подобное ношение формы вмиг выписал бы бойцу таких зуботычин, что зубы бы посыпались. И это даже в моей, будущей реальности, где к эстетике солдата относились куда с меньшим пиететом, чем в нынешнем, помешанном на выпушках и султанах девятнадцатом веке. Здесь же половина строя стояла без киверов, перепоясанная как попало, в перепачканных глиной панталонах.

— Штрафбат, — мелькнула мысль, и я, сам того не ожидая, произнес это слово вслух.

— Чего? — недовольно каркнул Потапыч, резко поворачиваясь в мою сторону, словно я ляпнул непристойность в церкви.

— Ничего. Мысли вслух, — только и нашелся я.

— А ну, егеря, и приданные вам чины! — гаркнул тем временем всё тот же капитан. — Привести себя в порядок! Расслабились тут на вольнице, понимаешь!

В ночи, когда мы передавали еду и спиртное нашему арестованному корнету, я этого капитана толком не разглядел. Хотя голос его запомнил: с хрипотцой, гнусавый, словно человек изрядно простудился на марше.

Но сейчас я его рассмотрел во всей красе. Это был долговязый тип. Особенно для нынешнего времени, где средний рост солдат не превышал метр шестьдесят с немногим лишним, этот со своим ростом в метр девяносто казался просто гигантом. Вернее, казался бы, не будь он таким до звона худым. Впрочем, судя по жилистой шее и широким плечам, мужик не чурался махать саблей и был крепок, как корабельный канат.

А вот лицо у него было примечательное. Из тех лиц, по которым сразу видно: клал этот человек с прибором на парадную шагистику и армейский политес. Черная залихватская челка падала на горящие, лихорадочные глаза. С таким блеском во взоре обычно либо кидаются в пьяную драку из-за косого взгляда, либо — голодные до женского общества — волочатся за барышнями, готовые на любые безумства и шалости.

Капитан спрыгнул с коня, бросив поводья какому-то замученному рядовому, и широким шагом подошел к нашему костру.

— Кто здесь старший унтер? — рявкнул он, окидывая взглядом нашу живописную группу.

— Фельдфебель Путятин, ваше высокоблагородие, — Потапыч вытянулся во фрунт, но без подобострастия, а с достоинством битого жизнью ветерана.

О, хоть фамилию Потапыча узнал!

Капитан оглядел Потапыча, потом Ваньку, мазнул взглядом по мне, на секунду задержавшись на моем слишком уж спокойном лице.

— Значит так, фельдфебель. Слушай мою команду. Антихристовы авангарды обошли нас с фланга. Прут по тракту, как свиньи на огород. Если мы их не тормознем у излучины реки, они и не войдут в Бобруйск. А пройдут у реки и обрушатся на наши арьергардные обозы, лазареты. Они еще далеко не ушли. Понял диспозицию?

— Понять нехитро, ваше высокоблагородие, — хмуро ответил Потапыч, кивнув на толпу за спиной офицера. — Силушкой-то мы их как тормозить будем? Этим вот… сбродом?

Капитан не оскорбился. Он лишь хищно оскалился, блеснув белыми зубами.

— Этим сбродом, фельдфебель, мы им кость в горло вставим. Француз идет, как на парад, думает, тут только пыль от наших сапог осталась. Ваша задача — занять лес по обе стороны тракта перед мостом. Вы — егеря. Ваше дело стрелять метко и прятаться как бесы. Мы с пехотой встанем прямо на дороге, у холма.

— Самоубийство, — тихо произнес я, прикинув рельеф местности и тактику рассыпного строя против плотных колонн.

Капитан резко развернулся ко мне.