Солдат Отечества. 1812 (СИ) - Старый Денис - Страница 41

Стремление принести частицу цивилизованного комфорта в суровые реалии дикой природы читалось здесь буквально во всем. Вокруг конструкции был заботливо сплетен плотный экран из соснового лапника, создающий уютную ширму, защищающую от пронизывающего ветра и посторонних глаз. Над головой раскинулся небольшой навес из коры и плотных веток, спасающий от внезапного дождя. Дерево сиденья было обработано так тщательно, что исключало любую возможность посадить занозу, а подходы к сооружению были выложены мелкими камешками и аккуратно утрамбованы, чтобы не месить сапогами грязь.

— Нужно таких еще сделать. А то нынча и не усядешь, все занято. Красота им, — говорил Потапыч и смеялся. — Добро это, когда солдат отдушину видит, а не все в серых хмарах у него в голове.

Хотелось прямо сейчас серьезно поговорить и об остальных правилах санитарии, чтобы сообща с Потапычем сделать и жизнь комфортнее и безопаснее. Но нас перебили.

Тут же, звеня шпорами и шурша широкими синими шароварами, подошел Авсей, донской казак. Тот самый лихой ухарь, с которым мы еще и уговорились сойтись в кулачном бою на потеху биваку. Но сейчас в животе тянуло от тревоги, и настроения махать кулаками не было совершенно.

— Браты, уходить нам надо, — глухо сказал он, поправляя сбитую на затылок фуражку. — Остатки казачьих полков атамана Платова послезавтра в летучие отряды сводят. Мы к своим станичникам и примкнем. Не обессудьте, служивые, — казак шагнул вперед и, пахнув крепким самосадом и конским потом, полез обниматься.

В свете тягостной, унылой обстановки, что давила на плечи, подобный спешный уход казаков казался форменным предательством. Словно крысы бегут с тонущего корабля. Вот только медвежьи объятия Авсея были абсолютно искренними, до хруста в ребрах. Такое не сыграешь, да и незачем лукавить.

— А как же уговор? Как же я тебе рожу бить буду? — криво усмехнулся я, хлопая его по широкой спине.

— А даст Бог, свидимся! Чего мне сейчас тебя калечить? — блеснул белыми зубами в густой бороде Авсей.

— Это мы еще поглядели бы, кто кого, — выдавил я ответную усмешку.

В сторонке у походных котлов, в которых уже булькал жидкий кулеш, возилась Аглая. Она хлопотала над обедом, изредка бросая тревожные взгляды в мою сторону. А на нее, не отрываясь, пялились все уходящие казаки. Смотрели жадно, тяжело сглатывая, как свора голодных мартовских котов смотрит на крынку сметаны, стоящую на столе, но которая точно предназначается не им, а для поедания хозяйских пельменей.

Не удержались бы, оставшись с нами, точно натворили бы дел с девкой… А мне потом со всеми ими разбираться.

Но все же было несколько тягостно смотреть в спины казакам, с которыми уже свыкся, в бою был. Упадническое настроение старался в себе давить прессом оптимизма, но что-то все менее успешно.

Станичники споро свернулись и быстро умчались прочь, стараясь не смотреть нам в глаза, словно им действительно было совестно за свое поспешное решение. Впрочем, от этой их стыдобы нам образовался внезапный профит. Одна из тяжелых крестьянских телег, из-за которой мы еще недавно до хрипоты спорили при дележке, так и осталась сиротливо стоять на месте. Донцы словно бы «забыли» ее вместе с трофейным провиантом и личными вещами французских мародеров.

Расплатились за бегство? Зная их — это ну очень щедро.

— Я пойду в штаб и узнаю всё. Переодеться только мне надо из этого тряпья, — уверенно заявила Аглая, подойдя к нам с Потапычем, едва пыль из-под копыт улеглась на дорогу. — Не откажут же господа офицеры барышне, всё расскажут.

Я озадаченно переглянулся со старым фельдфебелем.

— Тьфу ты! Еще не хватало, чтобы я на старости лет за бабьи юбки ховался, — недовольно пробурчал он, сплевывая в траву.

Но… я не верил, что какой офицер польститься на преступление, как только увидит девушку. Это вон казак прямолинеен. А офицеры-дворяне обходить будут, да усы накручивать.

— Иди, сестренка. Если получится — век благодарны будем, — кивнул я. — Но слушай крепко: ежели какая штабная сволочь приставать начнет или лапы распустит — сразу кричи и беги к нам. Будь он хоть обер-офицер, морду в кровь расшибу. И еще… если что, то начни говорить на французском. Сразу же к тебе обходительнее станут. Но если что… убью.

Сказал — и сам поразился. По законам военного времени, поднять руку на офицера — верный расстрел. Но я чувствовал, что сделаю это не раздумывая. На таких нервах я бы сейчас действительно, не моргнув оком, дошел до самого Багратиона и высказал князю в лицо всё, что думаю об этой абсурдной ситуации.

И надо же было такому случиться… Едва Аглая переоделась и, сияя природной красотой, женственностью и той самой чертовской манящей силой, которую в моем будущем назвали бы сексуальностью, упорхнула к штабным шатрам, как на сцене нарисовались новые лица.

— Итак-с, всё по описи вы повинны сдать нам! — гнусаво провозгласили два подошедших пухлощеких субъекта.

— Да у нас тут не бивак, а Невский проспект или Арбат, столько народу ходит, — пробурчал я, но тихо, чтобы никто не слышал.

Они были в мундирах, но странных, без четкого полкового шитья. Темно-зеленые, но сразу же бросалось в лицо — нет эполет. Комиссионеры.

Типичные тыловые крысы, интенданты без нормальных знаков отличия. Вот хотел бы нарисовать интендантских жлобов, так с них и рисовал бы. Пузатые, с поросячьими глазками, что чуть заплыли, но так и бегают, выписывая хитроватые виражи. Дресс-код у них такой что ли? Берут только измеряя величину пуза?

Вели себя эти стервятники предельно высокомерно, брезгливо морща носы. Они тут же принялись шарить глазами по нашим повозкам, а один, особо наглый, бесцеремонно подошел и стал сдергивать холстину, прикрывавшую отвоеванное оружие и личные трофеи, которые мы уже честно распределили между собой.

Заметив этот грабительский жест, я рефлекторно опустил правую руку на кожаную лядунку на поясе. Там, на самом дне подсумка, туго завернутые в тряпицу, лежали мои драгоценности: золотые кольца и прочие увесистые побрякушки, снятые нами с мертвых поляков и спесивых французов. Отдавать добычу тыловым боровам я не собирался.

У меня вовсе были мысли по поводу некоторого прогрессорства, или как должно называться то, что я хотел бы немного опередить время, пока что лишь в части оружия, да и то для близких, но все же. И без начального капитала, как я думал, нечего и вовсе дергаться. Ну и так… деньги нужны.

Я подошел к ним чуть ближе. Иные солдаты стороной стояли, глазели, но ничего не говорили. Вот уж это раболепие перед мундирами. Впрочем… никаких знаков различия.

— Милостивые государи, а может, вы для начала соизволите предоставить хоть какое-то казенное предписание, дабы совать свои носы в имущество, которое вам не принадлежит? — ледяным тоном процедил я.

Подобравшись, я как пружина шагнул им наперерез. Резким, выверенным движением буквально вырвал из пухлых пальцев этого непонятного типа край плотной рогожи и аккуратно, но с силой накрыл телегу, надежно скрывая от их сальных глазок лежащее там добро.

— Офицер, который привел вас сюда, ныне под арестом, а посему всё имущество, что вы награбили, подлежит строжайшему учету провиантской комиссии! На то я сейчас же выпишу вам бумагу, — взвизгнул один из них, с наглым упорством делая шаг ко мне и вновь пытаясь откинуть ткань.

— Я не знаю, кто вы такие, какая тыловая крыса вас сюда прислала и где ваши предписания с печатями. Пока не будет приказа от командования, лично согласованного с моим командиром, полковником Иваном Федоровичем Паскевичем, всё это имущество останется при нас. Оно добыто в штыковом бою, ценою крови и жизней русских солдат и офицеров. И мы здесь — единственные распорядители последней воли тех командиров, что почили на поле брани, — я шагнул вплотную, нависая над интендантом и жестко глядя прямо в его бегающие глазки.

Почему так вел себя? Вот о подобном мы говорили во время реконструкций. Таких вот дельцов я знаю. Это комиссионеры — интенданты по сути.