Солдат Отечества. 1812 (СИ) - Старый Денис - Страница 39

Ха! Как же мое сознание быстро ищет якоря, которые держали бы меня в этом времени! Ведь без близких людей, без тех, за кого я буду в ответе, я продолжу думать, что чужой в этом мире. А так… Ну не брошу же я беззащитного котенка на съедение похотливым матерыми котам?

И тут…

Она резко, камнем уходит под воду, успев только в панике вскинуть руки кверху.

Ступор слетел мгновенно. Бросив поводья, я с разбегу ныряю в реку. Прохладная вода обжигает. Делаю рывок, подхватываю ее под водой за разметавшиеся волосы и силой притягиваю к себе. Вытянуть Аглаю за голову на поверхность с первой попытки не получается — она паникует и тянет на дно, — поэтому я делаю несколько мощных гребков свободной рукой в сторону спасительного мелководья.

Наконец я прочно становлюсь ногами на вязкое дно и подтягиваю отплевывающуюся девушку к груди. Она судорожно кашляет, глотая воздух, и смотрит на меня огромными, до смерти испуганными глазами. Я же, крепко обхватив, просто беру ее на руки и несу к берегу, тяжело ступая по воде. Выхожу на сушу и бережно опускаю ее вниз, сминая женским телом высокую, жесткую прибрежную траву.

Едва оказавшись на земле, она вдруг судорожно обвивает мою шею мокрыми руками и начинает лихорадочно, слепо целовать. Но делает она это как-то… неумело. Настолько неумело, что у меня в голове тут же простреливает мысль: «Да нет же, не просто так ее при себе держал тот барин. Не для постели только. Откуда столько неопытности».

Да и в тех немногих коротких беседах, что случались у нас наедине, Аглая тянулась ко мне как-то иначе. Я уже не был уверен, что она видит во мне самца. Скорее, она тянулась ко мне как к человеку, который впервые в ее жизни проявил к ней исключительное, нормальное уважение. Посмотрел на нее как на личность, а не как на кусок плоти, который хочется побыстрее употребить.

Насилу вырвался с цепких объятий.

— Давай договоримся, что мы будем друзьями, — произнес я предельно серьезным, глухим голосом, нависая над распластавшейся в траве девушкой, вырвавшись из ее захвата. — И я готов быть твоим верным другом. Не стоит омрачать и усложнять эти отношения тем, что мы прямо сейчас предадимся греху. Хочешь — назови меня братом. Я буду рад наречь тебя сестрой.

И как только я сам произнес вслух эту мысль, как только допустил, что она может быть моей названой сестрой, у меня в голове словно окончательно щелкнул тумблер.

Я понял, что именно она мне напоминает. Мою прошлую жизнь. Там, в моем времени, большинство знакомых мне девушек были именно такими — решительными, открытыми, порой отчаянными в своих порывах. То, что в этой суровой эпохе безоговорочно считалось разгульным, диким и греховным поведением, в моем потерянном будущем было бы просто нормальной, обыденной смелостью.

Словно бы Аглая была своя.

— Я тебя не понимаю… — ее голос дрогнул, сорвался на жалкий, совершенно беспомощный шепот, а на ресницах повисли капли, и я не был уверен, речная ли это вода. — Я второй раз в своей жизни тянусь к мужу. Но в первый раз меня пан… силой… и от меня отказались. А теперь, когда я сама, когда есть возможность, то ты…

Она запнулась, не смея произнести это вслух. Отвергнута. Раздавлена.

— Прикройся, — ровно и спокойно сказал я, поднимая с примятой травы ее тонкую рубаху и накидывая ей на плечи.

Она торопливо, путаясь в рукавах, оделась. Села на траву, подтянув колени к подбородку. Ее лицо раскраснелось так сильно, что на секунду я даже испугался, нет ли у нее проблем с сердцем. Но нет, это был просто стыд.

— Я… блудница? — тихо спросила она, не поднимая глаз, явно в отчаянной надежде на то, что я сейчас же брошусь критиковать этот страшный для нее тезис.

Я опустился перед ней на корточки, заставив посмотреть мне в глаза.

— У тебя есть грозное оружие, Аглая. Оружие, которым ты еще совершенно не научилась пользоваться, — произнес я медленно, чеканя каждое слово. — Это твоя неземная красота. Ты умна, девочка. Чертовски умна для своего положения. Но сейчас ты просто растеряна и не знаешь, как выжить в этом мире. Ты тянешься ко мне вовсе не от блуда. Ты делаешь это потому, что знаешь: я тебя защищу. Ты ищешь надежности.

Она слушала, замерев, ловя каждый звук моего голоса.

— И будь уверена, — я слегка коснулся ее плеча, закрепляя сказанное. — Я действительно тебя защищу. Я не дам тебя в обиду.

Она ничего мне не ответила. Просто судорожно всхлипнула, окончательно застеснявшись, резко вскочила на ноги и, не оглядываясь, побежала прочь по склону, путаясь в высокой траве.

Я смотрел ей вслед, пока ее силуэт не скрылся за деревьями. Не думаю, что я поступил неправильно. Напротив. Возьми я ее сейчас — и я бы взвалил на себя ненужный, связывающий руки груз обязательств, опустившись в ее глазах до уровня того самого безымянного «пана». Удовлетворив похоть, я бы потерял нечто куда более важное.

А так… Я только что выковал невидимую, но стальную цепь. Я привязал ее к себе не животной страстью, которая проходит, а абсолютным доверием и благодарностью. Такие люди не предают. И что-то мне еще подсказывало — сложно сформулировать что именно, может чутье — не зря я так поступил.

Я поднялся, отряхнул портки от налипшей травы и коротко свистнул. Буян, мирно щипавший клевер поодаль, поднял голову и неспешно направился ко мне.

— Оденься, приведи себя в порядок. Ну и когда я уйду, через время ступай следом. Ну нежно, чтобы кто-то нас увидел, — бросил я Аглае, потом подошёл к вещам и взял тряпицу, на которой было немного земляники и наиболее спелая ежевика. — А это тебе витаминчики.

— Чего?

— Мм… ягодки, — сказал я, осознавая, что рядом с Аглаей на миг, но потерял контроль над главным.

И это не влечение к женщине, а то, чтобы не швыряться обычными для меня словами налево и направо. Какие витамины? Их еще не выявили.

Нужно было возвращаться в лагерь. Вода в Березине была холодной, но война, катящаяся на нас с запада, обещала быть невыносимо жаркой. Каким будет еще вердикт по нашему делу, для меня бесспорно героическому — вопрос.

И уже на подходе к месту, к тому самому посту, где размещался наш отряд, я понял, что у нас проблемы. И что вряд ли стоит рассчитывать на медные трубы, фанфары и лавровый венок. Как бы колючий терновый не надели.

Стоило только посмотреть на лица людей, моих боевых товарищей, чтобы проникнутся глубиной их растерянности, может даже и страха.

Это был настоящий шок.

Едва я вернулся с реки, отряхивая воду с сапог, как на меня вылили ушат ледяной воды, поистине холодной, а не такой, как в реке: наш офицер арестован. Лагерь гудел в том числе и по этому поводу. На нас смотрели косо. И мало того, приходили, словно бы мы звери в зоопарке, поглазеть. Что ж это за гуси такие пасутся на окраине Бобруйска, что их офицера вместо того, чтобы наградить, арестовывают.

А ведь еще пару часов назад бойцы, перебивая друг друга и пуская сизый табачный дым, только и судачили о том, как именно их станут награждать. В своих наивных солдатских фантазиях они уже доходили до того, что сам генерал Петр Иванович Багратион, этот горячий кавказский орел, лично спустится с коня, будет жать их загрубевшие руки, обнимать, троекратно целовать и приговаривать, что они — истинные русские богатыри. Прямо как это любил делать покойный Александр Васильевич Суворов.

И вот на фоне этих сладких грез о серебряных рублях и Георгиевских крестах люди внезапно узнают, что они, оказывается, если не бунтовщики, то, в какой-то мере, преступники. Ну, раз командира взяли под караул, значит, рыльце в пуху у всех.

Проблема, и я не знал пока как ее решить. А еще — как только об этом узнали солдаты и унтеры — нам стало известно, что обвиняли меня в немыслимых бедах. А корнет, Карл Иероним, взял всю вину на себя. Вину, которой не было, но…

А есть хоть один из миров, где люди живут по справедливости и правде?

Глава 17

Бобруйск

15 июля 1812 года