Солдат Отечества. 1812 (СИ) - Старый Денис - Страница 12

В конце концов, мне же придется докладывать корнету о том, что некий благородный господин, безусловно, дворянского сословия, подданный русского государя Александра Первого, прямо сейчас ведет себя как последняя шкура.

Вон, закончил речь перед мужиками и залепетал на чистейшем французском языке, подобострастно кланяясь офицеру в синем мундире, который вальяжно сидит, заложив ногу на ногу, и презрительно рассматривает наши русские просторы. Этот помещик — самый настоящий, рафинированный предатель! Или в этом просвещенном веке такие реверансы перед оккупантами не считаются изменой родине? Тогда что именно здесь вообще происходит?

Поняв, что сюда уже не смотрят, я вновь поднял голову.

— Батюшка наш, так стребовали же с нас уже пять коней лучших, коров вон на выпас вывели, всех подчистую забирают… Как же так, кормилец наш? — надрывно заговорил один из крестьян. — По миру пустите, так и помрем, где же души христианския покупать станете?

Мужик нервно, до побеления костяшек ломал в руках старый суконный картуз, словно это был кусок глины, и он отчаянно пытался вылепить из него что-то непристойное, чтобы наглядно показать барину, куда бы тот мог пойти вместе со своими французами. Мне показалось, что подобострастие у мужика наигранное.

— Урожай новый ещё не собрали, а последние остатки зерна амбарного забирают! Почитай что месяц, а то и более голодать всей деревней придётся, пухнуть начнем! — говорил он.

Плечи у этого крестьянина были широкие, черты лица рубленые, заостренные. Если остальные мужики в толпе смотрели себе под ноги, на лапти или на вытоптанную землю, панически боясь поднять головы на господ, то этот говорил относительно уверенно. Хотя и в его глухом голосе сквозила вековая, въевшаяся в подкорку покорность. Все же не наигранная, как сразу показалось.

Французы и барин мгновенно переключили всё свое внимание на того единственного, кто осмелился сказать хоть слово поперек воли своего помещика. Охрана напряглась, перехватывая ружья. Воспользовавшись этим, я чуть приподнялся на локтях, получив возможность рассматривать происходящее у барского дома, уже особо не опасаясь быть обнаруженным.

Я, конечно, не академический историк, чтобы знать об этой эпохе абсолютно всё до последней пуговицы на мундире. Но я реконструктор с приличным стажем, и моих специфических знаний вполне хватает, чтобы понимать очевидное.

Нет и не может быть у этих деревенских людей таких запасов, чтобы они могли безбедно отдать фуражирам всё требуемое и благополучно пережить до сбора урожая. Не может быть у них столько скотины, чтобы безболезненно лишиться этих одиннадцати коров и при этом каждый день наливать своим детям добрую глиняную кружку молока — ту самую кружку, которая, я уверен, в крестьянских семьях зачастую является единственным спасением от голода и истощения.

Можно есть лебеду, крапиву, щавель… Не такое уж голодное летом и время. Но это все равно ведь ничто, особенно когда еще не отошли крестьяне от недостатка еды в конце зимы.

Моему сознанию человека из будущего было совершенно непонятно только одно: почему говорит лишь один человек? Почему остальные скромно и неотрывно рассматривают муравьёв, копошащихся под их стоптанными лаптями?

Они замерли, панически боясь даже случайным движением, вздохом или взглядом показать, что полностью согласны со всем сказанным. Мне казалось, окажись я на их месте, я бы добавил куда как больше. И, скорее всего, при помощи вил.

Но это, конечно, страх. Глубинный, вбитый поколениями крепостничества. Этих людей тут было под две сотни, причем одни крепкие мужики (бабам и детям присутствовать на этом грабительском сходе, по всей видимости, не полагалось). И перед двумя десятками пеших фуражиров они откровенно трепетали. Двести человек против двадцати. Психология подчинения и вековых правил во всей своей неприглядной красе.

— А я посмотрю, мсье Ковалевич, что ваши рабы совсем отбились от рук? — с ленивой, высокомерной усмешкой произнес французский офицер, но я разобрал все слова. — Неужели они, будучи несвободными людьми, темными животными, смеют при вас ещё открывать свой рот?

Сказано это было на чистейшем французском языке, как, собственно, и подобает оккупанту, обращающемуся не к русскому человеку, а к услужливому туземцу. Спасибо моему увлечению реконструкцией, французский знал. Да и английский знаю. Всего четыре языка, к перечисленным русский и русский матерный, последний в совершенстве, им и думаю. Особенно о всем происходящим сейчас.

Я внимательно проследил за реакцией помещика. Тот мгновенно покрылся красными пятнами, до крайности смущённый. Но зло зыркал он отнюдь не на француза, который, по сути-то, публично оскорбил его, ткнув носом в неспособность управлять собственными крепостными. Нет, барин посмотрел таким уничижающим, лютым взглядом на мужика, осмелившегося высказаться, что ничего хорошего для смельчака в будущем это не предвещало.

— Есть ещё кто⁈ Кто думает так же⁈ Для кого слово моё не закон⁈ — визгливо, срываясь на фальцет, выкрикнул помещик.

И тут же, словно по команде, из-за его спины выдвинулись ещё трое дюжих молодцев — судя по сытым лицам и добротным сапогам, приказчики или старосты. Они с гаденькими ухмылками стали ритмично бить тяжелыми ременными плётками по своим ладоням. Жест был недвусмысленным: и своему хозяину они показывали готовность действовать, и крестьянам наглядно демонстрировали, что прямо сейчас бунтовщик получит суровое наказание на конюшне, а то и прилюдно.

Говорят, что, когда правая рука чешется — это к встречам, левая — к деньгам. А к чему чешутся кулаки? В моем случае это был вызов, но разум требовал сдержанности. Хотя хотелось, до хруста сжатых костяшек, выскочить из травы, хладнокровно перестрелять французов, а потом наградить — да пусть хоть до самой смерти! — плёткой этого холеного барина-предателя.

Интересно, осудили бы меня за это? Даже если бы я предоставил своих егерей в качестве свидетелей тех крамольных речей, которые только что прозвучали из поганого рта дворянина? В 1812 году жизнь крепостного и слово солдата против дворянского титула весили ничтожно мало…

Между тем диспозиция была предельно ясна. Не совсем понятно было другое: что мне со всей этой собранной информацией делать дальше. Адреналин требовал ввязаться в драку. Но холодные исторические реалии и военный опыт буквально вопили об обстоятельствах, которые не позволяли атаковать прямо сейчас.

Да, французы расслаблены и не ожидают нападения. Да, их гладкоствольные ружья, скорее всего, сейчас даже не заряжены. Да, мы могли бы сделать пару точных выстрелов из нашего укрытия, тем более что егеря, в отличие от линейной пехоты, имели на вооружении нарезные штуцеры, бьющие метко и далеко… Но нас четверо против двадцати четырех. Можно всеми силами, но что скажет корнет? Или все же двумя выстрелами?

Хотя… Какие там, к черту, два выстрела. Заряжание нарезного егерского штуцера — это вам не из гладкоствольного мушкета палить. Процесс занимает никак не меньше минуты, а то и все две. Сначала порох на полку, потом в ствол, затем пластырь, на него тугую свинцовую пулю…

И это в идеальных условиях, если удастся загнать её в нарезы ствола, просто с силой ударив прикладом о землю или камень. Кстати, это такой, с позволения сказать, лайфхак. А если ствол уже загарен порохом? Тогда пулю придется вколачивать деревянным молотком-киянкой, который, к слову, висел у меня на поясе и пребольно бил по бедру при каждом перекате.

А вот если бы у нас были скорострельные винтовки из моего времени… Эх, мечты. Но кое-что можно будет пробовать сделать и сейчас, вернее, когда будет хоть несколько недель спокойствия.

— Всё, ступайте по дворам, собирайте припасы и выносите на площадь! Приказчики проверят каждую меру! Два часа на все… вы же темные и времени не знаете… — надрывался барин. — И благодарите Господа Бога, а заодно восхваляйте Его Императорское Величество Наполеона, что вам вообще хоть что-то оставляют! Иначе по законам войны могли бы подчистую забрать и всех коров, и свиней, и прочий скарб!