Хирург из будущего. Том 1 (СИ) - "Arden" - Страница 8

— Виктор Ильич, а... а его столько нет.

За тонкой стенкой, в родильной, лежала со вчерашней кровопотерей Мария. Ходила к обеим одна и та же девчонка, в одном и том же халате, с одним и тем же тазом. Меня продрало по хребту холодом раньше, чем я успел додумать. Родильная и рожа через стену.

— Пойдём, — сказал я. — Показывай, где у вас аптека.

Аптека помещалась в бывшей кладовке между кабинетом и процедурной: стол под клеёнкой да шкаф со стеклянными дверцами, за которыми висела зелёная занавеска. Что у него внутри — полки с лекарствами или полки с пылью? На дверцах сидел накладной замок, сарайный, с картофельной кладовки, а занавеску изнутри задёрнули наглухо, так что даже поглядеть, чем я располагаю, мне не дали.

Дужку я подёргал: держала. И что теперь, ломать её при всём честном народе?

Клавдия Матвеевна пришла в десять, как и было обещано, — я услышал её раньше, чем увидел, по голосу из сеней, которым она отчитывала кого-то за незакрытую дверь. Вошла она в платке, сдвинутом на затылок, с брезентовой сумкой через плечо. Несло от неё улицей и коровой. Ночью, при керосинке, она казалась мне выше, а тут макушка приходилась вровень с моим плечом... И как она ухитрялась так меня строить?

— Сурина сидела?

— Ещё нет. К обеду посадим.

— Посадим, — повторила она, будто пробуя слово на зуб, и поставила сумку на стол. — Ну, посадим.

— Клавдия Матвеевна, мне нужен ключ от шкафа.

Вот теперь она на меня и поглядела как следует, впервые за утро. Злости в этом не было ни капли. Смотрела она на меня, как на телёнка, вылезшего на дорогу: сам виноват, а всё равно жалко.

— Ключ при мне.

— Я вижу, что при вас. Мне нужен второй или этот.

— Второго нет.

— Тогда этот.

Она отвязала от пояса связку, выбрала нужный ключ, вставила его в замок и открыла шкаф сама. Вот так, молча, и я даже не сразу сообразил, что мне ответили.

— Что надо?

— Пенициллин. Прасковье четыреста тысяч, и колоть каждые шесть часов, а не утром-вечером.

Флаконы коричневого стекла стояли во втором ряду, под алюминиевыми колпачками. Она выставила их на клеёнку по одному и отошла в сторону, чтобы я видел, — и я увидел. Пять штук. На всю больницу, на четыре деревни, и на донышке шестого присохло с прошлого раза.

— Это всё?

— Это всё. Разнарядку возят в район раз в месяц, привезут двадцатого.

Двадцатого. А на дворе начало августа... Если я начну колоть Прасковью по-человечески, к завтрашнему вечеру шкаф опустеет. И тогда любой мужик с распоротой пилой ногой останется у меня без прикрытия. А если колоть по двести тысяч утром и вечером, как колют третьи сутки, я не вылечу и Прасковью, зато растяну удовольствие до двадцатого.

Выбор был из двух плохих, и оба я знал наизусть ещё по прежней жизни, только там за спиной стояла аптека с ночным окошком.

— Колем четыреста, — сказал я. — Каждые шесть часов. Валя, ночные тоже.

Клавдия Матвеевна промолчала. Достала журнал на верёвочке, обмакнула перо — тут писали именно пером, при чернильнице-непроливайке, — и записала выдачу крупным своим почерком. Пока она писала, я успел оглядеть остальные полки.

Строфантин: две ампулы. Кордиамин нашёлся, новокаина хватало. Сульфаниламиды лежали россыпью в бумажных пакетах, а вот с эфиром вышло смешно: баллон стоял почти полный, потому что наркоз тут давали дважды в год. Гипс отсырел и взялся комками ещё, судя по всему, при Соловьёве.

Спирт держали в нижнем отделении, за отдельной дверцей, в стеклянной бутыли с притёртой пробкой. Налито было чуть ниже плечиков. Журнал лежал раскрытый, и последняя запись за прошлую неделю списывала на перевязки куда больше, чем их тут делают за месяц.

Я перевёл глаза на полку с бинтами и ничего не сказал. Спросить сейчас? Нет уж, не сегодня и не с порога.

— Клавдия Матвеевна, а ночью как? Привезут мне человека с сердцем в два часа, строфантин где брать?

— Меня разбудишь.

— Вы живёте где?

— За мостом.

— Это километр?

— Полтора, — сказала она с достоинством.

— Полтора километра туда и полтора обратно. Ему за это время помирать или подождёт?

Она заткнула чернильницу и повернулась ко мне всем корпусом. Ростом была мне по грудь, а стоять под этим взглядом оказалось неуютно.

— За шкаф отвечаю я. С сорок третьего года. Через меня тут шестеро докторов прошло, все молодые, все с бумагами. Один спирт списал на два года вперёд и уехал в Кострому, а отвечала я. Мальчишка ты хороший, руки у тебя, я видела, какие. Только ключ у меня.

— А если вы в Полежаевке на родах, а мне сюда привезут ребёнка с судорогами?

— Петровича кликнешь, у него от процедурной есть.

— От процедурной. Не от аптеки.

— Не от аптеки, — согласилась она спокойно. — У нас так заведено.

Крикнуть на неё было можно. И что дальше, много ли толку от крика на дождь?.. Я потёр переносицу и сказал, что понял. И ведь понял же: с её стороны всё было правильно, и шестеро уехавших докторов стояли у неё за спиной живым доводом, против которого мои полтора километра ничего не весили.

Она заперла шкаф и подёргала дужку — так же, как я четверть часа назад.

— Что ещё надо?

— Прокладку к автоклаву. Он травит по штуцеру, и мы стерилизуем тёплым паром вместо горячего. И объектив к микроскопу.

— Пиши заявку.

— Куда писать?

— В район, Гурееву. — Она подняла сумку. — Заявки собирают в ноябре на будущий год. Пиши, мальчишка, чего уж.

Вечером я сидел в кабинете, отодвинув на угол стола чужую чернильницу, и писал список карандашом на обороте телефонограммы, найденной в ящике. Заявка подождёт до ноября. Список того, что чинить первым.

Прокладка к автоклаву и пробирки с порошком, чтобы знать наверняка. Объектив. Второй таз и вторая клеёнка, чтобы гнойное с чистым не встречалось на одном столе. Отдельный халат для той стены, где лежит родильница. Пенициллин, которого нет и до двадцатого не будет.

Перечитал. Красивого мало, лёгкого и вовсе ничего, зато вся эта роскошь целиком стоила дешевле колхозного поросёнка. А вот поди достань. И с чего начинать? С автоклава, потому что без него всё прочее — самообман.

За стеной Валя гремела биксом: она перекладывала салфетки рыхло, ребром, как я показал, и делала это, судя по звуку, уже второй час.

В дверь заглянул Петрович, застёгнутый по-прежнему до горла.

— Ты бы поел, доктор. Нюра щи оставила. — Он потоптался и добавил: — Завтра среда. Приёмный день у нас.

— С которого часа?

— Так с семи и сидят. Кто с покоса, кто из Полежаевки. Оно, конечно, посмотрят на тебя завтра всем участком.

Дверь он прикрыл, а я остался сидеть над карандашной своей бумажкой. Тоски внутри, странное дело, не было ни на грош. Автоклав травит, микроскоп слепой. Ключ от шкафа с пятью флаконами носит на поясе женщина, помнящая войну. Чем не положение?

Зато завтра с семи утра сюда придут люди. Сами придут, ногами, через грейдер и по жаре.

Значит, надо выспаться.

Глава 4. Гнойный

— Доктор принимать будет али как? Мы с пяти сидим!

Кричали в коридоре, и кричали куда-то в потолок, мимо меня лично, будто подавали голос на очередь, на погоду, на всё казённое устройство мира сразу. Я домывал руки уже под этот крик. Полотенце попалось сырое со вчерашнего. Меняют их тут вообще? Ладно, потом.

Скамья вдоль стены была занята вся, ещё двое подпирали косяк. Пахло сеном и махоркой: половина пришла с покоса. Бабка в чёрном платке держала на коленях узелок, парень рядом баюкал руку в домашней тряпице, а молодуха сидела очень прямо и бледно, брезгливо поджав губы. Утренняя дурнота третьего месяца, о котором сама она пока и не подозревает.

У окна, боком к свету, сидел мужик лет сорока пяти — подавшись вперёд, ладонями кверху на коленях. Дышал часто и мелко. Под ложечкой у меня потянуло холодком раньше, чем я разобрался, что мне в нём не нравится. Что именно? Цвет. Потели в духоте все, но пот у этого шёл по серому, а губы стояли сухие, с корками.