Хирург из будущего. Том 1 (СИ) - "Arden" - Страница 49

Кто умеет? Да никто, и слава богу... Век этих ножей кончился вместе с той хирургией, где всё решала одна скорость: покуда больной терпит боль, успей отнять.

Ящик я велел отнести в кабинет и вымыть. Полки для него найдутся.

За ним пошли склянки — целый ящик из-под макарон: пузатые, тёмного стекла, с притёртыми пробками под сургучом, с ярлыками, писанными от руки в завитушках. Латынь выцвела до рыжины и читалась через слово, порошки внутри слежались в камень.

— Не нюхайте, — сказал я, и Валя, уже поднёсшая одну к лицу, отдёрнула руки, как от горячего.

Я разбирал их сам, у окна в коридоре. Что тут вообще может быть живого через семьдесят лет? Магнезия. Сода... Потом пошло серьёзнее: две склянки сулемы, полные больше чем наполовину. Её в девятьсот десятом лили на руки и в раны, ею же морили клопов, она же сводила в могилу, если её путали с солью.

— Это куда? — спросила Нюра, протянув ладонь.

— Никуда. Это я сам.

Я закопал их вечером за дровяником, разбив стекло на дне ямы, и никому не сказал где. Не хватало, чтобы какая-нибудь бабка нашла банку с красивым порошком...

Митька Лапшин прибился к нам в обед: там, где взрослые ломают, деревенский мальчишка заводится сам собой. Прогнать его было можно, а нужно ли? В сентябре мать принесла его ко мне сухого и серого, я отпаивал его солью с сахаром двое суток — а нынче этот же ребёнок волок ведро вдвое тяжелее себя и обижался, что не дают ещё больше.

Вывеску нашли последней, у самой дальней стены, за штабелем горбыля.

Сделали её из кровельного железа на деревянной подложке, в рост человека, тёмно-зелёную, с облупившимися до ржавчины буквами. Тащили вдвоём с Петровичем, в дверь развернули с трудом. Поставили в коридоре к стене, отёрли ладонями пыль, и все, кто был, замолчали разом, потому что читалось всё:

ВОЛЧЕБРОДСКАЯ ЗЕМСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА

И ниже, помельче: «Пріёмъ ежедневно, кромѣ праздниковъ, съ 9 час.»

Дед Гриша подошёл, наклонился к самым буквам, потом снял шапку — ухо освободить, будто вывеска собиралась ему сказать своё.

— А? Она, — сказал он. — Она у крыльца висела, на двух крюках. Я под ней сидел, меня мамка сюда с глазом водила, мне годов пять было. Тут доктор был. Худой такой, в очках, борода клинушком. Вершинин. Не то Дмитрий, не то Митрофан... А? Нет, я так, к слову.

— И долго он тут?

— Долго. Всю германскую, и после ещё. Потом уехал куда-то, а куда — не скажу. — Дед Гриша надел шапку. — Он мне тогда бельмо солью присыпал, до сих пор вижу.

Клавдия Матвеевна велела вывеску вынести на двор. Я запретил, хотя и сам не знал, куда её девать. Сообразил только к вечеру: поставили в коридоре у приёмного покоя, ржавчиной к стене. Пусть стоит.

К четырём комната опустела. Нюра с Валей вымыли пол в три воды, после чего он оказался местами гнилым насквозь: под окном доска треснула у меня под каблуком. Ну и ладно, доски найдутся.

Мы меряли вдвоём с Петровичем, рулеткой, которую он принёс из мастерской. Колонна встанет у глухой стены, стол — от неё в двух с половиной метрах, пульт уйдёт за угол, в чулан, чтобы между мной и трубкой была кирпичная кладка. Дверь нужна новая, плотная, и обить её изнутри. Чем обивают? Свинцом, просвинцованной резиной? И где её брать в феврале?.. Спрошу у областного рентгенолога, когда приедет смотреть.

Места хватало с запасом.

— Ну вот, — сказал Петрович, сматывая рулетку. — Пустая комната. Полгода я вам говорил, что тут ничего нет, а вы всё лезли.

— Пустая комната, Пётр Северьянович, — согласился я, — это и есть самое дорогое, что в больнице бывает.

Обшивку мы содрали на другой день.

Шла она по кирпичу от пола до подоконника, тёсом в четверть по брускам: подрядчик так отбивал от кирпича сырость. Мне она была ни к чему: рентгенолог, чего доброго, велит показать стену голой, да и гниль за семьдесят лет непременно завелась. Петрович поддел гвоздодёром вторую доску от угла, она пошла со стоном, и прямо мне под ноги вывалилось из щели что-то плоское, серое от пыли.

Свёрток. Клеёнка, потемневшая до черноты, перехваченная крест-накрест бечёвкой.

— Деньги, что ли? — сказал Петрович без всякого любопытства. — В семнадцатом тут много чего попрятали.

Прятали, да. Только кто станет прятать деньги в докторской кладовой?

Бечёвка рассыпалась под пальцами сама. Внутри лежала общая тетрадь в чёрном коленкоре, разбухшая от закладок и совершенно сухая: за столько лет к ней не добралась ни одна капля.

Развернуть её при людях я почему-то не смог. Чего испугался-то?.. Сунул за пазуху и вернулся к доскам. Весь остаток дня, пока мы выносили труху да мыли пол по второму разу, она лежала у меня под халатом тёплая, как грелка.

Я сел за неё ночью, после обхода, под новой лампой. Вот где белый свет пригодился: чернила выцвели до бурого, почерк мелкий, с росчерками да с ятями, при керосинке я бы такое разбирал до рассвета.

На первой странице стояло:

«Тетрадь для записей по Волчебродскому врачебному участку. Врачъ Д. А. Вершининъ. Заведена сентября 14 дня 1903 года».

Дальше шёл приём дел.

Дом принят от подрядчика недостроенным: печи дымят обе, полы в палатах не крашены, ледник не вырыт. Инструмента по описи двадцать девять предметов, годных к употреблению — половина. Фельдшер, писал Вершинин, человек знающий и рукастый, однако третий день нетрезв, а заменить его некем да и незачем.

Тут я перевернул страницу быстрее, чем следовало. А зачем, спрашивается? Кто кого тут стыдится — я его или он меня?..

Обход участка он расписал столбиком. Полежаевка — девять вёрст, дорога грейдерная. Малый Скит — четырнадцать, весной сообщения нет вовсе, а жители по вере лечатся у своей старухи. Гарь — двадцать две версты, лесная дача, увечья от валки и от топора, пьянство.

Четыре деревни. Те же четыре...

Ниже он выписал дворы, откуда были больные за первый месяц. Осокины. Лапшины. Сурины, двое. Я читал эти фамилии и слышал, как их выкликают у меня в коридоре по вторникам...

На следующем развороте оказался чертёж: кружки с мелкими подписями, от каждого стрелка к реке. Колодцы. Пятнадцать штук, с пометками, какая в котором вода на вкус.

А в конце, отдельной строкой, без связи с предыдущим:

«Управа даёт тому, кто написал понятно. Нужду она в расчёт не берёт. Три года я сего не разумел».

Тетрадь я закрыл и посидел ещё немного, глядя на лампу...

Потом убрал её в шкаф, под стопку историй болезни, и лёг. Спалось скверно. Страшного в тетради не нашлось ни строчки, а вот поди ж ты: сидел человек за этим самым столом и писал ровно те же слова, что пишу я...

Утром пришёл Лапин. Натощак и в четверг, как было велено: первая его уступка мне за полгода.

Давление померил, порошки выписал, про соль поговорили. А на пороге он обернулся.

— Трактор с санями даю в понедельник. И двоих мужиков в помощь. — Он натянул шапку. — Только вези аккуратно, доктор. Второй раз я тебе людей на это дело не дам.

Понедельник. Стало быть, послезавтра...

Всё воскресенье я обивал войлоком изнутри ящик под трубку и думал ровно об одном: как её везти — у себя на коленях или всё-таки в опилках?

Глава 22. Первый снимок

Слеги хрустнули, когда бак сполз по ним до середины.

Стоял я внизу, у саней, придерживал доску плечом — и хруст этот дошёл до меня через кость раньше, чем через ухо. Триста килограммов масла в железной рубашке едут медленно и останавливаться не умеют. Прыснули мы в стороны кто куда, бак ударил углом в утоптанный снег, качнулся на ребре да и осел набок, а по сурику выкатилась и повисла тёмная капля.

— Целы? — крикнул сверху Николай, тракторист.

— Все, — отозвался Петрович из-за угла кладовой, куда успел раньше прочих, несмотря на свои пятьдесят восемь.

Сначала я ощупал бак, а уж потом себя. Стыдно ли мне было? Ничуть. Пробка сидела плотно, шов был сухой, капля же оказалась давней, ещё кладовой: её просто стряхнуло с ребра. Вот тут меня и отпустило, да так, что пришлось сесть на ту самую слегу.