Хирург из будущего. Том 1 (СИ) - "Arden" - Страница 45

А что кабинет в фельдшерском пункте не открывают, читающий сообразит и сам — на то он в районе и сидит. Я смотрел на неё и не понимал одного: зачем ей это? Бланк-то на столе лежит.

— Роза Ивановна, а вам не влетит?

— За правильно оформленный документ мне не влетало ни разу с сорок пятого года, — ответила она, не поднимая головы, и карандаш её пошёл по бумаге. — Больница ваша мне по душе, а решение — нет. Только жаловаться я не умею, милый мой. Я умею писать заявки.

Тесля пришёл к обеду, стряхнул снег с шапки и разложил на подоконнике тетрадь. Дальше работали втроём, и выходило, как на хорошей операции, где никто не лезет под чужие руки. Роза Ивановна ставила графы и вычёркивала всё, что называла лирикой. Тесля дал население по деревням и охват профилактическими осмотрами за три года — цифру, от которой у меня зачесались ладони. Мне досталась медицинская часть: сколько человек за год отправлено в ЦРБ ради одного снимка и во что это встало району в койко-днях да в бензине.

Последний абзац я переписывал трижды, пока Роза Ивановна не одобрила самый сухой:

«Организация рентгенологического кабинета в Волчебродской участковой больнице позволит охватить профилактическими осмотрами население четырёх населённых пунктов, в том числе Малого Скита и Гари, куда передвижная флюорографическая станция не имеет доступа по состоянию дорог».

— Вот теперь это бумага, — сказала Роза Ивановна и завязала тесёмки на папке.

Тесля закурил у форточки.

— Только вы, Виктор Ильич, не радуйтесь раньше сроку. Аргумент у вас один, и он тонкий.

— Чем же он тонкий?

— Одна больница, один врач. — Он выпустил дым в щель. — Сляжете вы — и кабинет ваш встанет, а плёнку сторож проявлять не будет. Так вам и напишут, и справедливо.

— Напишут, — подтвердила от стола Роза Ивановна. — И ещё напишут, что аппаратура по фондам на будущий год распределена вся до последнего рубля.

Что я мог на это возразить? Ничего... Правы они были оба, и от их правоты дуло сильнее, чем от окна.

Заявку Роза Ивановна увезла вечером, пообещав зарегистрировать её своей рукой, чтобы не потерялась между столами. Опись она так и не начала: сказала, что январь длинный, успеется. Газик развернулся, посветил фарами в снег и ушёл на грейдер.

Я стоял на крыльце без шапки, пока не заломило уши. Заявка ушла. Впервые с той телефонограммы мне было чем заняться, кроме как ждать... Одна беда: прочтут они её, почешут в затылке — а аппарата нам взять всё равно неоткуда. Рентгеновские трубки по деревням не валяются.

А в дверях за спиной кашлянул Петрович, вышедший покурить.

— Оно, конечно, не моё дело... — Он потоптался. — Только у Гуреева на складе, за котельной, лежит под брезентом старый аппарат. Списанный, годов пять как. Я его в шестьдесят девятом сам помогал заносить.

Глава 20. Торг

Ехал я в район с пустым портфелем, взятым для одного только виду.

Смех смехом, а устроено тут именно так: без портфеля ты проситель, с портфелем — командированный. Полгода мне понадобилось, чтобы усвоить эту нехитрую механику.

Дед Гриша дотащил меня санями до тракта и повернул обратно шагом, жалея кобылу. Грейдер прошёл третьего дня, снег укатали до костяной твёрдости, так что автобус подобрал меня у поворота и к десяти утра выплюнул на площадь райцентра. Портфель под мышкой был лёгок до неприличия: общая тетрадь с вчерашними каракулями да Нюрин кусок сала в газете.

В вестибюле центральной районной несло мокрой известью: мыли пол, а тётка в ватнике гоняла тряпку от стены к стене, огрызаясь на каждого, кто ступал на её половину. Гардеробщица приняла тулуп молча, а на лестничной площадке кто-то заботливо протирал листья фикуса в кадке.

Мимо рентгеновского кабинета я прошёл нарочно медленно. Под дверью сидело человек десять в накинутых поверх больничных рубах пальто — свои, лежачие. А с краю жались двое одетых: мать с парнишкой лет тринадцати, из Полежаевки. Я же их в декабре сюда и направил.

Сколько же они добирались? Автобус от Полежаевки ходит через день, а не пошёл — дальше как знаешь: попуткой, пешком до тракта, с молоковозом... И где они ночевали? У родни? На вокзальной скамейке?

А очередь эту, между прочим, удлиняю я. Мысль неприятная, зато полезная: с ней и надо заходить в кабинет.

В приёмной стучала машинка. Секретарша, сухая женщина в вязаной кофте поверх халата, добила строчку, прежде чем поднять на меня глаза.

— Аркадий Львович в операционной. С девяти.

— Подожду.

— Ждите, — согласилась она таким тоном, каким разрешают дышать, и вернула каретку.

Я сел у стены, положил портфель на колени и стал ждать. За полчаса в приёмную заглянул завхоз с накладной, потом толстая старшая сестра, потом шофёр за путёвкой. А в коридоре за стеной кашлял мужчина — долго, нехорошо, с той сухой добавкой в конце, от какой у меня всякий раз чешутся руки послушать грудь. Давно ли он так? И смотрел его кто-нибудь, кроме терапевта на приёме?

Что я ему скажу? Просить нельзя: просителю отказывают легко, почти не глядя, и после себя за это не корят. Значит, предложить. Разница-то вся в том, кому после разговора будет неудобно...

Хлопнула дверь в конце коридора: Гуреев шёл к себе, на ходу стягивая с головы белую шапочку.

Секретарша дала ему четыре минуты и кивнула мне на дверь.

Кабинет был длинный, в два окна, с сейфом в углу и расчерченным от руки графиком коек на стене. Гуреев сидел за столом в халате, шапочку он бросил рядом с чернильным прибором. Ладони у него лежали на сукне кверху, распаренные и белые после целого часа в резине; на запястье краснела полоса от манжеты, под ногтями держался йод. Правую руку он изредка сжимал и разжимал, будто она засыпала.

— Волчьи Броды, — сказал он вместо приветствия. — Садитесь. Двадцать минут, потом планёрка. Заявку вашу мне читали вслух по телефону, и одно это уже событие: обычно бумаги из участковых лежат у меня до весны. Кто вам её писал? Сами вы так не напишете, у вас в декабре была докладная, где половина про совесть.

— Роза Ивановна поправила.

— Узнаю почерк. — Он придвинул стакан с холодным чаем, отпил и поморщился. — Отвечу сразу, чтобы вы не тратили двадцать минут на подходы. Заявку я подпишу. Толку с неё будет как всегда: фонды на семьдесят пятый расписаны до последней позиции ещё в октябре, ваш кабинет встанет в план на семьдесят шестой, а до него доживёт не всякий план.

Вот тут я и полез напролом, потому что подходов у меня и правда не было.

— Аркадий Львович, я к вам не за новым аппаратом. У вас на складе за котельной лежит старый, списанный. Под брезентом, с шестьдесят девятого года. Отдайте его мне.

Стакан он поставил. Смотрел на меня не мигая, а лицо у него делалось всё скучнее, как у человека, которому опять объяснять азбуку.

— Списанного оборудования не существует, — произнёс он. — Это не фигура речи. Комиссия составила акт, серебро с деталей сдали, инвентарный номер погашен. Чего нет в описи, того нельзя ни выдать, ни поставить на баланс. Понимаете? Мне нечего вам передавать. Не «жалко», а нечего.

— Он там лежит. Мой фельдшер его туда заносил своими руками.

— Прекрасно. Выходит, у меня за котельной лежит куча железа, которой по документам нет на свете, и вы предлагаете выдать её вам по накладной.

— Я предлагаю вам от неё избавиться.

Уголком рта он всё-таки дёрнул. Пальцы правой руки опять сжались и разошлись.

— Допустим, — сказал Гуреев. — Допустим на минуту, что бумажную сторону я беру на себя: она моя и решается в этом кабинете. Тогда начинается физика, а с ней ни я, ни райздрав ничего не сделаем. Аппарату нужен не свет в лампочке, ему нужна сеть. Пока идёт снимок, он берёт с линии столько, сколько ваша деревня тратит вечером вся разом. Что у вас на вводе?

Знал бы я, что у нас на вводе... Кто вообще тянул эту проводку и в каком году? Про неё мне было известно ровно то, что видно глазом.

— Столбы от колхозной подстанции. Вечером, когда на ферме доят, лампы у нас садятся до красноты.