Хирург из будущего. Том 1 (СИ) - "Arden" - Страница 43

— Ким Гаврилович, научите меня написать одну бумагу. Такую, чтобы её положили на стол в райисполкоме и почесали в затылке.

Тесля отставил стакан, накрыл ладонью свою тетрадь и посмотрел на меня долгим взглядом человека, который прикидывает, стоит ли начинать разговор, если собеседник сбежит на третьей минуте. Потом он потянулся к печке и подбросил дров. Занялись они не сразу — сырые.

До июля оставалось семь месяцев. Много это или мало? Смотря для чего: язва прободная убивает за сутки, роды идут за ночь, а за семь месяцев в хирургии сросшуюся не так кость ломают заново и складывают правильно.

Глава 19. Аргумент

Тетрадь свою Тесля так и не убрал, повернул ко мне чистой стороной и подвинул чернильницу, будто мы уже уселись за дело. Только писать я был не готов. От печки шло пока одно шипение, парок изо рта стоял в воздухе и не расходился. Пальто хозяин с плеч так и не спустил.

— Плакать не стану, Ким Гаврилович. Работать не умею. — Табурет подо мной качнулся на короткой ножке, пришлось пересесть боком. — За всю жизнь ни одной бумаги не выиграл.

— Это честно. — Он подышал на ладони и потёр их одну о другую. — Тогда начнём с азов, потому что вы до сих пор полагаете, будто вашу больницу закрывают.

— А что с ней делают?

— Переводят.

За стеной, в бухгалтерии, щёлкали костяшками и вполголоса бранились из-за нарядов на вывозку. Тесля переждал, пока там утихнет.

— Есть план по укрупнению сети. Утверждён областью, разослан по районам, у нашего в нём своя строка: столько-то маломощных участковых больниц перевести в фельдшерские пункты до конца пятилетки. Ваша туда попала не оттого, что плоха. Оттого, что подошла по размеру.

— По какому размеру?

— Койки, занятость, кадры. Тридцать две развёрнутых при пятидесяти по штату, врач один. Дальше и глядеть никто не станет.

Внутри у меня сделалось холодно и пусто, как бывает, когда войдёшь иглой мимо и понимаешь это по одному сопротивлению. Всю ночь я собирал доводы. Гордей, которого довезли за двадцать шесть часов; апрельская низина, где вязнет и подвода, и трактор. Только доводы мои ложились куда угодно, кроме тех граф, по которым нас мерили... И куда их теперь, эти доводы? Туда же, в печку, вслед за первым листом?

— Жалоба, стало быть, не работает?

— Жалоб я вам напишу три штуки до обеда, все три подошьют. — Тесля кашлянул в кулак, коротко и сухо, тем кашлем, что заводится у курящих годам к сорока и живёт потом сам по себе. — Вы поймите одну вещь. Отменить пункт плана — значит расписаться, что он составлен дурно. Ради ваших тридцати двух коек этого не сделает никто: подписей под ним больше, чем дворов в Полежаевке.

— Что же тогда делают с пунктом плана?

— Меняют на другой. — Тетрадь он наконец раскрыл на середине, где шли столбцы, писанные мелко и вкось, и повёл по ним пальцем, ничего оттуда не читая. — На такой, который району нужнее. Проситель стоит в очереди последним, Виктор Ильич, а вот если вами можно закрыть дыру в чьём-то отчёте, тогда с вами сядут разговаривать.

Я слушал и ловил себя на том, что меня мутит. Больница — Гордей, косящий глазом на дренажную банку под койкой. И Валя, что режет мыло на четыре куска, потому что я велел. А мне предлагают всё это живое перевести в графу... Хотя чем меня убили-то? Справкой. Стало быть, и лечить надо тем же, а брезгливость оставлю в сенях с валенками.

— Ладно. Показывайте товар. — Стакан с холодным чаем он отодвинул на угол стола. — Что у вас есть такого, чего фельдшерский пункт не даст?

Товар мой кончился быстро. Койки? Занятость ниже районной стоит у них первой строкой, и это мой минус, им же и ответят. Операционная, наркоз, тридцать с небольшим операций с августа? Гуреев столько делает дней за десять и ещё жалуется, что стол простаивает... Каждый мой козырь Тесля брал двумя пальцами и клал обратно рубашкой вверх, а папиросу всё катал по столешнице.

— Врач, — сказал я, уже не надеясь. — Живой врач на четыре деревни, каждый день и круглый год.

— Врач один. Один для плана всё равно что ни одного: слегли вы, уехали — и участок сидит с фельдшером. Это вам и напишут в первом же ответе, причём напишут по делу.

Возразить я не сумел, оттого что думал так же ещё в четыре утра, когда жёг у печки свой первый лист. Один врач... Свалит меня грипп на неделю — и что тогда? Останется Петрович на три с половиной тысячи душ, а Петрович хорош ровно до той минуты, пока не понадобится вскрыть живот.

— Значит, ищите дальше, — сказал Тесля. — Мне от вас нужна такая работа, которую в районе, кроме вас, делать некому, и которая району самому позарез. Найдёте — сядем писать.

— А если не найду?

— Тогда сочиним ходатайство от правления и от сельсовета, соберём подписи, и вам вежливо ответят, что решение принято с учётом мнения трудящихся. — Сказано это было без всякого яда, как говорят про октябрьскую погоду. — Подписи кладут довеском, когда на весах уже что-то лежит.

Довесок... А что кладут первым? Медицину мою? Так её в районе и мерить-то некому.

— И два срока держите в голове, — продолжал Тесля. Поправки в план на будущий год принимают до конца февраля, а позже вам ответят, что поздно. А второе письмо по одному и тому же делу читают уже как склоку. Стало быть, пишем один раз.

Один раз... Как режут: примерился, вошёл, а назад уже не переиграешь.

Дрова наконец взялись, загудело в поддувале, по ногам потянуло теплом. Тесля расстегнул пальто, будто только этого и дожидался всё утро.

— Идите работать. Над листом такое не придумывается, а на людях само выходит.

Во дворе правления мужики заводили трактор с толкача и лаялись на него, как на живого. Снег под валенками скрипел по-сухому, до больницы отсюда ходу минут пятнадцать. Всю дорогу у меня в голове вертелось одно: чего у фельдшерского пункта быть не может? Фельдшер работает руками да ухом, а руки у Петровича, честно говоря, получше моих. Стало быть, нужна вещь, которую ни руками, ни ухом не заменишь... А какая?

Приём начался позже обычного. Очередь на скамье успела разговориться. Нюра носила из кочегарки горячую воду, а у самой двери, боком к стене, сидел мужик в ватнике, распахнутом на груди, — при таком морозе в распахнутом.

Вот на нём я и остановился раньше, чем он попал в кабинет. Сидел он на краешке, упираясь ладонью в колено, а дышал часто и мелко, короткими порциями: полный вдох достаётся ему болью. Говорил с соседом односложно, потому что длинной фразы ему на одном дыхании не хватало. Давно он так ходит?

Я велел Вале пустить его вне очереди.

Бабка с давлением поворчала для порядка, но подвинулась. В кабинете он садился долго, в два приёма, придерживая себя под левой рукой.

— Пятков Егор Данилыч, — представился он и сразу выложил на стол свёрнутую бумажку. — Мне бы справку на лёгкую работу до конца месяца. Мастер сказал: без бумаги на облегчённую не поставлю.

— Справку выпишем, если заслужите. Что случилось?

— Да на эстакаде оно... — Он поморщился, добирая воздуха. — Хлыст сорвался с коника, меня прижало к стойке. Аккурат в бок.

— Когда?

— В прошлый четверг.

Восемь дней. Восемь дней он валил лес и спал на здоровом боку, а пришёл за бумажкой на облегчённую. Чего ждал? Того же, чего ждут все на Гари: что само пройдёт... А до района четыре часа по грязи, да и мастер не пустит.

— Раздевайтесь до пояса. Медленно, руками не размахивайте.

Ватник он снял сам, рубаху ему стянула Валя. Слева, от подмышки вниз, лежал синяк недельной давности, пожелтевший по краям, с длинной ссадиной от коры. Грудь при вдохе поднималась неровно, оттого что левая половина отставала, будто ей мешали изнутри.

Я положил ладонь на рёбра плашмя и повёл вниз. Под пальцами тонко заскрипело, будто я наступил на слежавшийся снег: сломанные концы ходили друг о друга.

На «больно?» он ответил, что терпимо, и пришлось растолковать: геройство мне тут ни к чему, мне нужно место. Отчего они все так? Придавило хлыстом, восемь дней ходит боком, а признаваться совестно.