Хирург из будущего. Том 1 (СИ) - "Arden" - Страница 26

— Жить будешь. Шить придётся, тут само не срастётся.

— А без этого никак?

— Никак. Разъедется, и останется у тебя над глазом канава.

Пока Валя катала стерильный столик, в дверях объявился Петрович, в сапогах на босу ногу и всклокоченный, но трезвый настолько, что говорил ровно.

— Разбудили, — доложил он мрачно. — У меня окно на дорогу, а они шли и пели. — Он поглядел на скамью, потом на меня, и, не дожидаясь ни слова, свернул к раковине и полез за щёткой. — Оно, конечно, я в такое время рук по пять минут не тёр отродясь... Ну да ладно. Раз завёл — терпи.

Ради одной этой фразы стоило чинить автоклав. Кто бы мне сказал такое в августе?

Новокаин Валя набирала сама. Руки у неё подрагивали, зато шприц она держала как положено и на кровь больше не косилась. Я обкалывал по краю тонкой иглой и приговаривал Сашке, что сейчас пожжёт, что через минуту отпустит, что дёргаться теперь опасно разве что для моей репутации.

Шёлк лёг четырьмя стежками. Я работал медленно: узлы у молодых моих пальцев выходят пока не те, к каким я привык, и торопить их — только портить. Петрович подавал с той стороны, не подсказывая, а на третьем узле буркнул, что стежки частые.

— Частые, Пётр Северьянович. Ему с этим лицом жениться.

— Дак ему и с косым сойдёт, — подал голос его товарищ. — Кто на него глядеть будет.

Тут я и разглядел наконец его руку.

Правую он держал на отлёте, чуть подогнув, и с мизинцевой стороны кулака сидела ранка: короткая, косая, не длиннее спичечной головки. Кровь из неё почти не шла.

— Николай, — представился он, поймав мой взгляд, и протянул кулак с гордостью. — Это об его зубы.

— Об мои зубы, — подтвердил Сашка снизу, лёжа.

Вот это уже интереснее. За свои годы в приёмном покое я насмотрелся на такие дырочки на костяшке и знаю, чем они кончаются через двое суток. Человеческий рот грязнее любой лужи, а под кожей тут сразу сустав... Такой палец потом остаётся согнутым на всю жизнь.

— Кулак разожми. Так... теперь пальцы врозь. Больно?

— Да ерунда, доктор. Ты мне её зашей, и я пошёл.

— Не зашью.

Николай обиделся всерьёз и даже отступил на шаг, разглядывая меня по-пьяному обиженно, будто я отказал ему в законном. Как ему объяснить, чтобы дошло сквозь бражку?

— Ему зашил, а мне не зашьёшь? Мне что, хуже?

— Тебе хуже, — сказал я и повернул его кулак к лампе. — Гляди сюда. У него бровь об дерево, дерево чистое. А у тебя дырка от чужого зуба, и в ней сидит вся его вчерашняя закуска. Зашью — запру эту гадость внутри, и через три дня рука у тебя станет как рукавица, а через неделю поедем в район, где тебе будут резать ладонь вдоль. Оно тебе надо?

Он подумал. Соображал Николай туго, зато проняло его насквозь и, похоже, скорее, чем пронимает трезвого.

Я промывал эту дырку долго и вредно, гоняя струю из шприца насквозь, а он шипел и терпел, потому что при товарище отступать некуда. Я развёл края и оставил их открытыми, а руку с повязкой уложил на косынку.

— Ляжете оба. До утра.

— Нам в пять грузиться, — подал голос от двери третий, трезвый. — У нас лесовоз внизу, я их и привёз. Мастер с меня спросит, если к семи лес не тронется. На Гари, доктор, порядок такой: хлысты по плану, а люди уж как получится.

— Мастеру своему скажешь, что доктор велел. Захочет спорить — пусть едет, я ему покажу дырку.

Возражать он не стал: кому охота спорить в четыре утра? Уложили обоих в мужскую, где их встретили пятеро выспавшихся стариков, и разговор пошёл такой оживлённый, что я прикрыл дверь плотнее.

Оставалось последнее, чего я как раз сделать и не мог.

Пенициллин Николаю был нужен с утра, а лучше бы сейчас. Шкаф с зелёной занавеской стоял в бывшей кладовке, замок висел на месте, а ключ от него, как и в первый мой день, ночевал на поясе у женщины в другом конце села. Будить её ради четырёх часов? Рана открыта и промыта, до утра он дотерпит...

Я лёг в половине пятого, а в семь Валя доложила, что оба проснулись и оба просят поправиться. Вместо того я велел дать им сладкого чаю, и это было воспринято как произвол.

Клавдия Матвеевна пришла в восемь, хотя воскресенье и рожать никто не собирался. Ходит она сюда сорок лет, потому что дома ей, подозреваю, нечего делать. Белая косынка, серая кофта, руки за спиной — встала в дверях процедурной и оглядела мой ночной улов.

— Двое.

— Двое. Один шитый, второй кусаный. — Ключ висел у неё на поясе, на суровой нитке, и просить пришлось мне — как в первый день и потом ещё дважды. — Клавдия Матвеевна, отоприте шкаф. Мне пенициллин, кусаному.

Спорить я разучился ещё в августе, когда дошла до меня простая вещь: в этом селе с бою не берут ничего. Дают, когда сочтут нужным, и правота моя этого срока не сдвинет. Что мне, ломать замок при санитарке?

Она отвязала ключ от пояса, открыла шкаф и выставила на клеёнку четыре флакона. Потом задёрнула зелёную занавеску, навесила замок и подёргала дужку, как при мне месяц назад.

— Спасибо.

Ответа не было. А чего я ждал, «пожалуйста»?

Колола Валя: разводила сама, набирала сама, а я стоял рядом, руки в карманах, чтобы не отобрать шприц. Из всей моей науки это давалось мне тяжелее всего. Николай глядел на иглу с большим недоверием, чем ночью на мои слова.

— Сестрица, ты полегче.

— Я полегче... я стараюсь... — Игла вошла. — Ой. Вошла же!

— Вошла, — согласился я. — Через шесть часов повторишь. И повязку ему сменишь при мне.

Обход в воскресенье идёт неспешно — торопиться некуда, а больным скучно. На койке Афанасия Кузьмича лежал теперь дед из Малого Скита с поясницей, и старики второй день выясняли, чей случай тяжелее. Сашка к утру протрезвел, разглядел себя в оконном стекле и остался бровью доволен: шов шёл наискось и, по его мнению, придавал лицу серьёзности.

— Доктор, а справку дашь? Мастер без бумажки не поверит.

Справку я написал. Раньше вышла бы из неё жалоба: что за порядки на лесопункте, где людей возят на танцы за двадцать вёрст на гружёном лесовозе, а к семи утра требуют обратно к хлыстам? Нынче вышло иначе: рвано-ушибленная рана надбровной области, наложены швы, освобождён от работы на трое суток, явка на перевязку в понедельник. Ни одного лишнего слова, ни одного виноватого... Этому меня научил человек из района, а наука та стоила трёх бессонных ночей.

К полудню больница затихла так, что стало слышно, как во дворе шаркает метлой дед Гриша. Нюра домывала коридор в третий раз. Петрович домой после ночи не ушёл: сидел на крыльце с папиросой и рассказывал старикам, как в пятьдесят шестом возил роженицу через разлив на лодке. И был он, что важнее всего, трезв, хотя воскресенье для того и придумано, чтобы этому не быть. Надолго ли?.. Загадывать я не стал.

Я делал Николаю перевязку в четвёртом часу, при открытой двери в коридор. Рука за ночь порозовела по краю, но припухлости под кожей не прибавилось. Палец он сгибал хоть и с матерком, зато до конца. Опять он спрашивал, когда же зашьют.

— Не зашьют вовсе. Само стянется, дней за десять.

— А красиво будет?

— Красоту наводить меня не учили. У меня один вопрос: сгибается или нет.

В дверях кто-то стоял. Оборачиваться я не стал, потому что руки были заняты бинтом, а по тому, как молчали в коридоре, догадаться было нетрудно.

— Кусаный, — сказала Клавдия Матвеевна оттуда.

— Кусаный.

— Наши такие руки завсегда зашивали. И гнили они у нас потом до Покрова. — Помолчала. — Гляди-ка ты.

Больше она ничего не сказала и ушла в родильную перекладывать бельё, переложенное, готов поклясться, ещё вчера.

Электричество дали к семи, но керосинку я зажёг раньше, сел за стол и открыл журнал: двое ночных, расход новокаина, четыре флакона пенициллина... Буквы у меня в этом теле выходили круглые, ученические, так что свою руку я в них до сих пор не узнаю.

За дверью протяжно скрипнула половица, прогнувшись под тяжёлым шагом всей ступнёй.

Клавдия Матвеевна вошла без стука, постояла у порога, разглядывая мою керосинку, потом сделала три шага к столу, после чего рука её пошла к поясу. Суровую нитку она поднесла ко рту и перегрызла. Развязывать не стала.