Хирург из будущего. Том 1 (СИ) - "Arden" - Страница 20

Наутро к двери я прибил фанерку — печатными буквами, химическим карандашом, четыре строки, самые короткие, какие сумел выжать. А про то, кто вчера что нарушил? Ни слова.

— Валя. Ключ от перевязочной у тебя. Она твоя, с сегодняшнего.

— Моя?.. — Косынка у неё съехала на глаза. — Виктор Ильич, я же... я Петра Северьяновича как не пущу? Он же старше, он тридцать лет...

— Так и не пускай. Скажешь: доктор велел. Меня самого не пускай, если я без халата влезу. Особенно меня.

— А если он всё равно войдёт?

— Тогда зови Клавдию Матвеевну.

Клавдия Матвеевна слушала это с порога сестринской и в разговор не полезла. Когда Валя убежала, сказала мне в спину:

— Не удержит девка. Мягкая.

— Знаю. Подержите вы.

— Подержу.

Неделя пошла ровная и на редкость скучная. Плохо ли это? Скука в больнице и есть та самая награда, ради которой всё затевается. Петрович обиделся и три дня говорил со мной казённо, через «Виктор Ильич», после чего отошёл сам. Нюра дважды протирала пол в перевязочной коридорной тряпкой, оба раза Валя гоняла её перемывать. Про новые порядки Нюра высказалась на весь двор, зато тряпка завелась отдельная, с меткой...

К понедельнику ни одна рана в больнице не дала гноя. Ни шов у парня, распоровшего ладонь о косу, ни бровь, зашитая в субботу. Мохов ходил уже без стены и просился на крыльцо. Мало? В городской больнице моего века за такое не похвалили бы. А тут я сидел вечером над журналом перевязок и перечитывал строчки, как хорошее письмо.

Дед Афанасий Кузьмич за неделю прошёл мимо больницы дважды и не зашёл ни разу.

Бумажку привёз дед Гриша во вторник из правления. Вёз он её, судя по виду, в шапке.

— Тебе телефонограмма. С району передавали, Нинка записывала, она тебя Караблёвым вывела, через «а». — Четвертушку в клетку он подал двумя руками, торжественно. — Я говорю: он Кораблёв. А она: как передали, так и пишу... А? Нет, я так, к слову.

Строчек было три, чужой рукой, школьной прописью. В четверг прибудет комиссия: санитарное состояние и расход медикаментов.

Первое, что во мне поднялось, я узнал сразу, — старую больничную тоску, знакомую мне по моему веку: придут и станут мерить то, что умеют. Журналы у меня велись как попало? Как попало. Я и штатного расписания не видел ни разу...

А следом пришло другое, от чего мне сделалось весело.

Пусть смотрят. Пусть заглянут в любой бикс и проведут пальцем по столу... А в перевязочную их без халата не пустит Валя, с неё станется: она теперь и меня не пускает. Впервые с приезда мне было что показать, кроме собственного лица.

Марлевые квадраты, серый и белый, так и лежали на подоконнике под пузырьком. Убрать их? Успею. Пусть до четверга полежат.

Глава 9. Проверка

— Едут!

Валя влетела в кабинет боком, придерживая косынку, и «едут» у неё вышло на верхней ноте, тонкой от давнего, с молодости, страха перед начальством.

Я повесил полотенце на гвоздь и вышел в коридор. За окном сестринской по пыли катил колхозный газик, забирая от правления к нам. А почему не автобусом? Автобус приходит в полдень, значит, ехали с ночёвки в Полежаевке, значит, у них тут не одно дело...

Валя дышала мне в плечо и переступала с ноги на ногу. Чего ей-то бояться? С неё и спросить нечего...

— Виктор Ильич, а мне-то что делать?

— Ключ от перевязочной у тебя? Тогда ничего и не делай. Стой да не пускай, как договорились.

Газик стал у крыльца, дверца хлопнула, первым выпрыгнул шофёр в кепке. Потом долго, в два приёма, упираясь ладонью в сиденье, выбиралась Роза Ивановна: портфель она подала шофёру раньше, чем спустила ногу.

Я услышал одышку прежде, чем разобрал слова. Та же, что в прошлый раз: короткая, на два такта, сердечная. Уляжется она когда-нибудь на койку? Ходить ей по учреждениям до самой пенсии, вот и весь разговор.

— Виктор Ильич, миленький! — Она обрадовалась мне искренне, и от этого сделалось только хуже. — Ох и дорога у вас... Вы уж не сердитесь, я в четверг обещалась и в четверг приехала.

— Здравствуйте, Роза Ивановна. А комиссия где?

— Так вот она. — Портфель поднялся и опустился. — Я и есть комиссия, миленький. Двоих обещали из санэпидстанции, да у них корь в Ольховке. Так что смотреть буду я одна, а подписывать за троих.

Крыльцо у нас в три ступени, а одолела она их, держась за перила и за мой локоть разом. Двор жил как ни в чём не бывало: дед Гриша скрёб под навесом, за дровяником орал петух. И весело мне сделалось совершенно мальчишеским весельем. А пусть смотрит...

Я начал показывать сразу, с порога, и, кажется, слишком быстро. Куда я гнал? Будто невесту на смотринах выводил перед роднёй...

— Вот, Роза Ивановна. Раньше был один вход на всех, теперь два: чистые перевязки идут сюда, гнойные после обеда и вот в эту дверь. Тазы у входа, мыло резаное, а не общий обмылок.

— Ай, хорошо-то как. Побелено?

— В понедельник.

На двери висела моя фанерка, четыре строки химическим карандашом. Роза Ивановна поглядела на неё поверх очков и улыбнулась ей, точно детскому рисунку, приклеенному над кроватью.

— А это у нас что?

— Правила входа. Кто без халата, тот не входит.

— Славно, славно... — Портфель она перехватила поудобнее. — А журнальчики ваши где, Виктор Ильич? Пойдёмте, я лучше с них начну.

Вот тут меня и кольнуло. С журнальчиков?

Стол в кабинете я освободил ещё во вторник, и напрасно: она заняла его весь. Из портфеля вышли бланк акта с копиркой и мягкая тряпочка — её Роза Ивановна подстелила под локоть, оттого что клеёнка у нас потрескалась.

— Книгу записи амбулаторных давайте. И журнал по спирту.

Книгу принёс Петрович, а журнал я подал сам — с тем нехорошим холодком под ложечкой, какой берётся, когда знаешь: там всё честно и там всё плохо.

Палец у неё пошёл по столбцам ровно, как в прошлый раз по номенклатуре.

— Июль... сто двадцать граммов. Июль прошлого года — сто десять. А август у нас, миленький... — Палец остановился, вернулся, прошёл заново помедленнее. — Триста восемьдесят.

— Триста восемьдесят четыре.

— Ох. — Она сняла очки и стала протирать их тряпочкой, той самой, из-под локтя. — А норма-то на койку какая?

— Не знаю.

— Вот и я вам скажу: маленькая она, норма. — Очки вернулись на место. — Куда же вы его дели, Виктор Ильич?

Тут бы мне сказать три слова и замолчать. Вместо этого я встал.

— Пойдёмте покажу.

В перевязочной Валя стояла над тазами, как часовой, и халат гостье подала раньше, чем я успел попросить. Роза Ивановна влезла в него, крякнув. А на подоконнике у меня с воскресенья лежали под пузырьком два марлевых квадрата — серый и белый.

— Вот этим я мыл руки в первый свой день. — Серый лёг ей на ладонь. — Смыв с пальцев после воды с обмылком. А это — после щётки и спирта. Белым можно закрывать рану, серым и пол вытирать грех.

Она подержала оба, поднесла к свету, поглядела с искренним интересом — и вернула мне.

— Красиво как. Это вы сами придумали?

— Это придумали до меня, лет сто назад. Я только повторил. Роза Ивановна, у меня за август ни одного нагноения. Ни одного. В июле их было четыре, я по книге смотрел.

— И слава богу, миленький.

— Так вот на это и ушёл спирт! На руки. По триста граммов в месяц — против четырёх нагноений, из которых одно чуть не кончилось похоронами.

Я всё-таки повысил голос. Заметил я это по Вале: она сжалась у тазов и стала смотреть в пол.

Роза Ивановна сложила руки на животе и переждала меня, как пережидала бы дождь под навесом.

— Виктор Ильич, я вам верю. Только я приехала не верить, я приехала записывать. — Она обвела перевязочную глазами, добрыми и совершенно посторонними, как у пассажира в чужом окне. — По какой графе мне ваши руки провести? Есть спирт на медицинские цели по норме, есть сверх нормы, с обоснованием. А обоснование — это бумага, миленький, и бумаги вашей у меня нету.

— Так возьмите эту марлю и подшейте.