Хирург из будущего. Том 1 (СИ) - "Arden" - Страница 16

— Бывала.

— Вот и я про то.

Молоток лежал тут же, на кирпичах. Я пошёл по гайке кругом короткими злыми ударами, обходя грань за гранью, пока она не дрогнула. Потом двинулась — с хрустом, будто ей ломали корку.

Манометр свернулся целиком, вместе с трубкой, а после лёг на подоконник рядом с чьей-то геранью. Штуцер вышел следом. Что там под ним?

В гнезде сидело кольцо. Точнее, то, что от него осталось: чёрная корка, твёрдая, как ноготь, по краю рассыпающаяся в труху. Я выковырял её проволочкой на ладонь. Вот во что превращается резина, если варить её десять лет в пару... А глубже, на дне, сидели волокна — пакля, которую подматывали поверх, уже отчаявшись.

— Пакля, — показал я. — Красиво живём.

— Соловьёв подматывал. — Петрович нагнулся, поглядел без интереса. — Он и лён пробовал, и сурик. Всё одно травит.

— А почему травит, он смотрел?

— Оно, конечно, смотрел. Да где ж возьмёт-то? Тут не возьмёшь, доктор, тут разве что выпросишь.

Валя вошла с пустыми биксами, увидела автоклав, разложенный по кирпичам, да так и встала в дверях, будто застала покойника.

— Виктор Ильич, а... а как же среда? У нас же грыжа записана, дед Афанасий Кузьмич, он с утра придёт, он уже всем сказал...

— В среду и будет грыжа. — Штуцер я держал против света. — Подойди-ка. Видишь ниточку, блестит? Резьба живая, её не съело. Была бы съедена — я бы сейчас чемодан складывал. А так у нас с тобой беда вот эта.

Валя поглядела на чёрную труху в моей ладони, потом на меня, а на лице у неё было написано ровно то, что она думала: восьми рублей на такое дело в природе не бывает.

— Кольцо, — сказал я. — Резинка под торец, чтоб пар не уходил по резьбе. Восемь рублей, и в них упирается вся чистота больницы.

— А если... — Валя запнулась и договорила шёпотом: — А если в аптеке? У них резиновые бывают, для клизм.

Петрович заржал, а я — нет: мысль дурная, зато своя. Много ли я слышал от неё, кроме извинений?

— Не выйдет, там пар под давлением, мягкая расползётся. Зато соображаешь в правильную сторону. Держи бумагу, помогать будешь.

Я выдрал лист из тетради и поставил на него штуцер торцом. Карандаш обвёл железку снаружи, потом изнутри, так что вышел бублик, нарисованный ребёнком. Глубину гнезда померил спичкой, придавив ногтем. Штангенциркуля-то у нас нет... А чем ещё мерить?

Пока пальцы возились с железкой, в голове раскладывалось само. Так у меня всегда было: сядешь думать нарочно — ничего, а как возьмёшься чинить кран, посреди работы вдруг понимаешь, что делать с больным, которого не придумал вчера.

Разложилось вот что. Колец нужно два, потому что второй раз я эту гайку скручу с мясом. Резину под пар брать нельзя, она уже спеклась в уголь у меня на глазах, стало быть, нужен материал потерпеливее. А какой? Тут я пас: хирург, в железе разбираюсь на грош. Зато знаю, где сидят люди, которые в этом понимают.

Я собрал всё обратно насухую, без кольца, чтобы в трубку не летела пыль. Потом пошёл мыть руки.

— Виктор Ильич! — Валя догнала меня у крана. — Там из района приехали. Женщина с портфелем, и портфель толстый. Клавдия Матвеевна её чаем поит, а она про вас спрашивала два раза.

Портфель — слово нехорошее. Чего ждать от женщины с портфелем? Хотя, если по совести, плохого мне от таких пока не перепало. Хорошего, впрочем, тоже ровно ничего...

Я домывал руки на ходу, локтем отжимая дверь.

Женщина сидела в сестринской спиной к двери, так что первым делом мне бросилась в глаза шея: полная, с испариной, а воротник крепдешинового платья врезался в неё до борозды. Клавдия Матвеевна подливала ей чаю, а на столе лежали две пачки печенья, привезённые, судя по всему, гостьей: у нас такого не водилось.

— Виктор Ильич? — Она стала подниматься, упираясь ладонями в стол, долго, в два приёма, с той короткой одышкой, что берётся от сердца. — Ох... Роза Ивановна, из района, по снабжению и учёту. Сидите, я сама.

Рука у неё была мягкая и горячая. Лет под шестьдесят, а лицо оставалось приветливым, как у женщины, которой все улыбаются, потому что она всем всё выписывает. Давно ли она так ходит?

— Я ведь к вам, — сказала она, усаживаясь. — По учреждениям езжу, до пятнадцатого собираю заявки на будущий год. Аркадий Львович предупредил, что врач тут теперь молодой. Вы уж не обижайтесь, я к вам и с проверкой заодно, у меня по два дела в одну поездку.

— Не обижаюсь. — Бумажку с обведённым кольцом я выложил на стол сразу. — Роза Ивановна, вот. Мне нужна одна вещь, и нужна она позавчера.

Клавдия Матвеевна поставила чайник и вышла молча: она редко тратила слова на то, что можно сделать дверью.

Роза Ивановна взяла листок и стала разглядывать мой бублик всерьёз, наклонив голову.

— Это что же у нас, прокладка?

— Кольцо уплотнительное под манометровый штуцер автоклава. — Слова я подбирал казённые нарочно, чтоб ей было куда их положить. — Диаметры обведены, толщина отчёркнута.

— Ах, деловой какой. — Она обрадовалась, честное слово. — Обычно ведь как пишут? «Отпустите чего-нибудь для стерилизации». А тут обвели... Поищем.

Портфель раскрылся у неё на коленях с обстоятельностью сундука, брошюра, разбухшая от закладок вдвое, легла на скатерть, после чего палец пошёл по столбцам.

— Автоклав горизонтальный, паровой... вот он, голубчик. Всё как положено: наименование, цена.

— И сколько он стоит?

— Семьсот двадцать. — Она подняла на меня глаза поверх очков. — С копейками.

— А кольцо к нему?

Палец дошёл до конца страницы, вернулся, прошёл всё заново помедленнее. Роза Ивановна поискала на обороте, полистала к закладкам, а посреди этой работы внутри у меня сделалось холодно и весело разом. Неужели там вовсе нет такой строки?

— Нету, — сказала Роза Ивановна с искренним огорчением. — Миленький, нет такой строки. Есть автоклав в сборе, есть запасные части комплектом, только комплект отпускают с новым аппаратом. Отдельно кольца не идут.

— То есть купить целый автоклав можно, а резинку к нему нельзя.

— Выходит, нельзя. — Она подумала и добавила справедливости ради: — Да и аппарат целиком вам распишут на семьдесят шестой. У нас три родильных по району, и все просят.

За окном дед Гриша заводил кобылу в оглобли, а та упиралась и мотала башкой. Мир жил себе без моего кольца, и что ему сделается?

— Роза Ивановна, а если не по номенклатуре? Просто дать заявку на текущий квартал: восемь рублей, резина, штука две.

— Так заявка же на квартал, миленький. — Сказано это было мягко, как ребёнку про зиму: зима будет, да не сегодня. — Подаётся за месяц до начала, а на этот всё разошлось ещё в июне. Напишу вам на январь и первой строкой поставлю. Хотите, три штуки? Пишешь три — иногда дают одну.

Тут бы мне и озвереть. В среду придёт дед Афанасий Кузьмич с грыжей, которую он таскал тридцать лет, а резать я его лягу инструментом, пропаренным в тёплой сырости. Январь же мне отпустят по строке первой... Только на кого тут звереть? Женщина передо мной сидела честная, доброжелательная и совершенно бессильная, она бы мне это кольцо из своей сумки достала, лежи оно там.

— Пишите на январь, — сказал я. — Три.

— Вот и умница. — Роза Ивановна достала бланк, папиросно-тонкий, в два слоя с копиркой, и стала писать карандашом, чтобы после обвести чернилами. — Наименование... «Кольцо резиновое уплотнительное»... Ох, а по какой же графе мне вас пустить? По медицинскому оборудованию не пройдёт, там номенклатура. Это же резина техническая, Виктор Ильич, она и не наша вовсе, она идёт по снабжению совсем другому.

— А по какому?

— По хозяйственному, обыкновенному. Такие вещи в колхозе горстями лежат, у них свой снабженец и свои фонды, а что валяется в мастерской, райздраву знать не положено. — Она обвела чернилами последнее слово. — Порядок дурацкий, я вам как женщина говорю, а не как учётчица. Только придумала его не я, и ломать не мне, у меня до пенсии два года.

Я записал это себе крупными буквами, как записывают адрес. Ай да Роза Ивановна... За полчаса она втолковала мне то, чего я не понял за три недели. Разве мне отказывают из жадности? У порядка нет для моей резинки графы, вот и всё, а в чужой двери разведут руками, хоть бейся головой о косяк.