Будешь моей, новенькая! (СИ) - Сью Ники - Страница 21

— Да оставь мужика, — обрывает меня бородатый. — Пусть спит.

— Угу, — покорно соглашаюсь я, перестав пробовать. Слёзы жгут, но я не даю им пролиться. Не здесь. Вместо этого внутри поднимается злость — горячая, острая, смешанная со страхом. Злость на отца. Злость на себя, что не смогла убежать. Злость на весь этот мир.

Проходит ещё минута. Может, две, а может и десять. Я уже не веду счет времени. Мужики говорят о разном, но в основном они обсуждают меня. Не стесняются делать пошлые комплименты. А худой и вовсе тянется ко мне, касается моей руки. Я не одергиваю, сижу, как будто из меня выбили душу, оставив лишь бетонное покрытие. Мне настолько плохо, страшно и мерзко, что мозг отключается, позволяя, таким образом, спасти сердце от распадка на частицы.

Может, так бы оно и продолжилось, если бы в кармане не начал вибрировать телефон. Он настойчиво это делает, и возвращает мне силы, волю, последний шанс. Мужики отвлекаются, не сразу сообразив, где и что издает звук. И в этот момент, я подрываюсь со стула, выбегаю из кухни. На ходу подхватываю тапочку и вылетаю в подъезд.

— Стой! Дрянь! — кричит мне в след, оглянувшись, вижу худощавого.

Конечно, я не планирую останавливаться, пусть хоть что там кричит. Пусть хоть бутылки в меня кидает, не будет по его!

Ступенька за ступенькой, и вот позади пролет. Уже неплохо. Холодный бетон, конечно, обдает ступни, но мне плевать. Лишь бы вниз. Лишь бы подальше. Я лечу по ступенькам, перепрыгивая через две-три. Ноги скользят, один раз даже падаю, и колено больно ударяется, но я не вскрикиваю — только зубы стискиваю сильнее. Дыхание рвётся, в горле сухо и горько. Слёзы уже текут по щекам, горячие, злые, но я не вытираю их. Некогда.

Выскакиваю из подъезда. Ночной воздух бьёт в лицо, холодный и влажный. Двор встречает меня темнотой и знакомым запахом мусора и сырости. Я бегу, не разбирая дороги. В моменте снова оглядываюсь и замечаю, что худощавый спотыкается обо что-то, все-таки он далеко не трезвый. Мужик падает на колени, материться, но кое-как поднимается.

— Стой, девка! Я тебя достану!

— Отстань от меня! Отстань! — кричу я и припускаю быстрее.

Выбегаю из двора. Ничего не вижу, даже боль в ступнях не ощущаю, хотя они горят, и в боку колит невыносимо. Но и это меня не останавливает, главное, как-то отвязаться от мужика. Что у него там переклинило…. Не понимаю. Остальные ведь остались, а этот будто одержим бесами.

Я так часто оглядываюсь, что не замечаю, что оказываюсь на дороге. Машины здесь ездят редко, однако мне везет… Откуда-то появляется автомобиль, он выныривает из темноты и ослепляет меня фарами. Я торможу, поворачиваюсь, часто дыша, и невольно поднимаю руку. Не могу никак сфокусироваться, да и времени на это нет. Худощавый настигает меня сзади.

— Попалась, тварь…

Его голос разлетается эхом. Он тянется схватить меня, но вдруг чья-то сильная ладонь его опережает. Мужские пальцы обхватывают мое запястье, и дергают в сторону: теперь передо мной нет пьяного безумца, зато есть широкая и до боли знакомая мужская спина.

Глава 16

Глава 16

— Эй, мужик, какие-то проблемы? — хриплый голос звучит с раздражением. Папин “гость” отшатывается, и, несмотря на тусклое освещение, я прекрасно вижу в его глазах страх. Он отходит, заглядывает за спину моему спасителю, пока я перевожу дыхание. Успокаиваюсь. Отгоняю слезы. Я ведь даже толком не разглядела того, кто мне помогает.

— Да не, я это… — мужик что-то невнятно блеет.

— Давай, проваливай отсюда.

— Да, ладно, — кивает он и кое-как начинает удаляться. Снова спотыкается о камень, падает, матерится и поднимается. Я тайком выглядываю из-за мужской спины, провожая взглядом “гостя” до своего подъезда. Он возвращается в наш дом и будет там еще какое-то время.

Сердце у меня сжимается до точки, а следом за ним и кулаки. Мой собственный дом стал опасным местом, хотя должен оставаться крепостью. Где искать защиту, если даже там я в подвешенном состоянии. Вздохнув глубже, утираю руками возникшие слезы. Плакать хочется, но нельзя. Толку от этих слез? Кому они помогут? Мне? Вряд ли.

И только после поворачиваюсь и еще больше поражаюсь…

— Рома? — шепчу онемевшими губами.

— Садись в машину, Волкова, — командует он. Смотрит на меня серьезно, строго, и я, забив на все, соглашаюсь. Покорно сажусь на пассажирское сидение, и даже пристегиваю ремень безопасности. Мне почему-то кажется, что рядом с Безруковым всяко лучше, чем одной на улице или в компании папиных “гостей”.

Рома садится за руль, громко хлопнув дверью. И только теперь я замечаю, что он выглядит далеко не здоровым. Глаза у него мутные, усталые, губы бледные, а на щеках наоборот проступает легкий румянец. Я тут же вспоминаю его сообщение с градусником, и чувство вины подступает к горлу. Он что — приехал сюда из-за меня?

— Ты… такой бледный, — срывается у меня неосознанно.

— Какой есть, — кивает он.

И я неосознанно, конечно, никак иначе, тянусь ладонью к его лбу. Дотрагиваюсь, Рома правда, тут же отстраняется, но мне и этого хватает, чтобы понять — у него жар. Он прямо очень горячий.

— Тебе надо домой, — лепечу я, взволновано.

Рома молчит, чем еще больше тревожит меня. Только дышит тяжело, с лёгкой хрипотцой, и я краем глаза замечаю, как его пальцы слегка дрожат на руле. Он действительно болен, а приехал сюда… Выходит из-за того, что услышал по телефону? Я не сбросила вовремя вызов, и он стал невольным свидетелем части моей жизни. Той стороны, которую я бы хотела спрятать ото всех, в том числе и от себя. Но увы и ах, не получается уже на протяжении многих лет…

Машина медленно начинает двигаться, отъезжая с дороги. Рома сдает назад, и находит парковочное место, прямо у магазинчика, что стоит у трассы. Двигатель не глушит, только фары выключает.

— Ты… — нахожу в себя силы спросить. — Чего приехал?

— Да так, — тихо звучит его усталый голос. И меня по новой кусает чувство вины, ведь ему реально плохо. — Просто оказался рядом.

Вранье… Зачем жертвовать своим здоровьем ради какой-то девчонки с окраины? Неужели все это, чтобы покрасоваться? Заставить меня пасть под чарами его поступков? Нет, что-то мне подсказывает — здесь другое, хотя я эту мысль упорно отталкиваю.

— Рядом? — поворачиваюсь к нему. — В нашем районе? В девять вечера? С температурой тридцать девять?

Он коротко усмехается, но усмешка выходит болезненной.

— Я же сказал — соскучился.

— Рома…

— Не начинай. — Он бросает на меня быстрый взгляд. И я подмечаю, что глаза у него тусклые, а дыхание тяжелое. — Ты не ответила на звонок. Потом сбросила. А потом я услышал… крики. Твои. И решил, что лучше проверить.

Мне хочется спросить так много: откуда у него мой адрес, какие у него намерения, зачем он мне постоянно помогает? Но я понимаю, что сейчас не время. А еще мне приятно, банально звучит, но за меня никто не заступался со времен детства. Никто не заводил за спину, не вырастал стеной между мной и жестокой реальностью. Я бы хотела не акцентировать на этом внимание, однако не могу. Это чувство вспыхивает яркой искрой, словно кто-то зажег бенгальский огонек в моей потухшей груди.

Рома тоже поворачивается на бок, закрывает глаза, привалившись головой о спинку. На лбу у него выступает испарина, и я думаю, что ему нужно срочно жаропонижающее. Ведь при высокой температуре могут быть ужасные последствия.

— Тебе все-таки нужно домой и таблетку, — шепчу я.

— Мне нужно отдохнуть.

— Именно! И это лучше всего делать дома!

— Лучшего всего здесь, не спорь, по-братски. Голова гудит, — категорично отрезает он. Совсем по-взрослому. Так как мой отец давно не говорит.

— Здесь? В машине?

— Ага. Тихо. Спокойно. Идеальный вариант.

Я смотрю на него и вдруг понимаю: он не уедет. Не оставит меня одну посреди ночи после всего, что случилось. Не уедет, потому что я здесь. Потому что я — причина, по которой он вообще приехал. Так что мне нужно поступить по-другому. Ответить добром на добро. Тем более за углом есть круглосуточная аптека.